«И военврач заплакал от вида блокадников...»

http://igps.ru/

http://igps.ru/

18 Сентября 2019

«И военврач заплакал от вида блокадников...»

27 января исполнится 73 года со дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Увы, время неумолимо: очередная дата печального события лишний раз напомнила, что возраст «детей блокады» перешагнул через 70-летний рубеж.

Однако есть любопытное наблюдение: представители именно этого поколения, пережившего войну, сегодня, когда им приходится преодолевать невзгоды, никогда не падают духом. Война, блокада настолько закалили их, что всё, что было потом, казалось просто мелким пустяком по сравнению с тем, что им довелось пережить…

«Не пытаясь уйти от ударов судьбы…»

Именно из уст «детей войны» мы сегодня чаще всего слышим живые блокадные воспоминания. Сегодня на них накладывается уже нынешний взгляд их авторов - умудрённых жизнью людей. Мне запомнились слова Нины Петровны Гуляевой, которой в блокаду исполнилось 9 лет: «Мы пережили то, что выпало нашему родному городу, не пытаясь уйти от ударов судьбы. Пережили вместе с ним. Только в этом не было никакого особого героизма: была жизнь, и нам приходилось принимать её такой, какая она есть».

Память о блокаде – это часть особого, ленинградско - петербургского ,менталитета, как сегодня говорят. В нём сочетается всё - и боль страданий, и гордость за то, что несмотря ни что, выжили. И выжив ,спасли город, а после войны отстроили его. Город был страдальцем, мучеником. Но его жители не теряли чувства человеческого достоинства. И, во многом благодаря этому выжили.

«Ленинград-город, который отличался высокой культурой, интеллектом, своей интеллигенцией, духовной жизнью, - отмечал Даниил Гранин, рассказывая о создании «Блокадной книги». - Люди, которые были воспитаны этой культурой, смогли оставаться людьми и выстоять».

Общаясь с людьми того, предвоенного поколения, пережившего блокаду, не перестаю удивляться: откуда в них столько неиссякаемой энергии, воли к жизни? И еще –доброты к людям и любви. Наверное, все эти качества тоже оттуда, из тех времён, когда без веры в самое доброе начало человека просто невозможно было выжить. Бухгалтер Нина Петровна Гуляева, которая многие годы проработала в одной из пожарных частей – тоже из поколения «детей войны». И всё сказанное выше относятся к ней. Память о блокаде для Нины Петровны священна.

Нина Гуляева личность необычайно многогранная - талантливый поэт, ее стихи печатались в Новосибирске, Санкт-Петербурге, Москве, Владивостоке, Челябинске. Воспитала двух прекрасных детей Николая и Владимира. Итак, слово Нине Петровне Гуляевой, которая живёт в селе Венгерово Новосибирской области.
«После войны поеду в лес и напеку картошки…»

Я родилась в 1932 году и вместе с семьёй оказалась в 1941-м в осаждённом городе. До войны жили мы на 3-й линии Васильевского острова в доме 26 кв. 10 на четвёртом этаже пятиэтажки.

Рано утром 22 июня 1941 года папу вызвали в военкомат, и он ушёл на фронт. В августе маме позвонили и сказали, что мы можем увидеть папу. Он приехал получать танки на Кировском заводе. Утром рано мы все расположились на пустых ящиках у ворот завода. Накрапывал дождик, дул холодный ветер. Из ворот вышел мужчина и спросил, к кому мы. Через несколько минут он вынес плащ-палатку. Мы сидели вокруг мамы под палаткой. Сестра Галина осталась под зонтиком. Я плотнее прижималась к маме, чувствовала её тепло и думала, как хорошо, что она есть у меня и что она рядом. Вдруг раскрылись ворота завода и на площадь с лязгом выкатились танки. Помню номера КВ 32, 33, 34… На броне ещё не высохла краска — завод работал на войну.

Из люка переднего танка вылез высокий человек в шлеме и чёрном комбинезоне. Сбоку у него на ремне была планшетка и кобура. Это был папа. Он сказал: «Евдокия, будь умницей, советуйся с бабушкой Прасковьей, она мудрый человек. Девочки, вы уже большие (Гале 14 лет, Зое 11 лет, да и мне десятый год шёл) и можете помогать по обороне города, где потребуется и на что хватит сил. Здесь будет очень тяжело, держитесь вместе». Быстро простился и уехал. Галя пошла в военкомат проситься на фронт. Но её направили работать на станке в мастерскую ремесленного училища. Мама на оборонных работах копала землю. Мы с Зоей дома ухаживали за больной бабушкой и маленьким братом. Выходили во двор и вместе со всеми носили песок и доски на пятый этаж. Пока стояла хорошая погода, сгребали сухой песок и заносили в подъезд в угол напротив лестницы.

Мама приходила домой усталая с лопнувшими мозолями на руках. Зоя омывала ей руки марганцовкой, а я дула ей на мозоли, бинтовала, гладила, прижималась к мозолям щекой. Кажется, что чувствовала её боль. Бабушка нас маме хвалила, что мы всё успеваем по дому и что не отказывались во дворе работать. Даже Гена за нами увязывался — сгребать в кучи сухой песок. А ему было четыре года. Мама довольная гладила нас по головкам забинтованными руками.

8 сентября 1941 года начались бомбёжки. Выли сирены, гудели самолёты, слышался визг летящих бомб. Взрывы, страшный грохот, дым пожарищ. В бомбоубежище мы ходить перестали, так как бабушка болела. А я без неё идти не соглашалась. Сначала было очень страшно, но потом привыкли. Ко всему человек привыкает.

Начались холода. Сгорели Бадаевские склады с запасами продуктов. Мы ходили туда после и соскребали землю, пропитанную маслом и расплавленным сахаром. Потом эту землю кипятили, отстаивали и пили эту жижицу (мы её называли бадаевский кофе) — хоть какие-то питательные вещества для организма. Потом бомбы попали в электростанцию, и отключили тепло, воду, свет, канализацию. При бомбёжках содрогалась земля, скрипели стены, с них осыпался иней.

Умерла бабушка. Она заранее со всеми простилась, помолилась и сказала, что будет умирать и чтобы её не тревожили. Сказала, во что её одеть, в какое одеяло зашить (гробов не было). На одеяло пришивали белую тряпочку, на которой писали адрес, фамилию, дату рождения и смерти.

Однажды пришёл к нам дядя Миша Збруев, муж маминой сестры. Они жили недалеко от нас. Он был сапёром. Принёс два полотнища брезента и попросил маму сшить их на ручной машинке в одно полотно. Оно нужно было для отгораживания места работы при обезвреживании бомб. Мама была уже очень слабая. Она сказала, что сделает, если хватит сил. Она сидела на диване в подушках, перед ней на табуретке стояла машинка и строчила, как пулемёт, с трудом пробивая мёрзлую ткань. Мы с Зоей стояли на коленках и поддерживали голыми руками холодный, как лёд, брезент — из варежек он выскальзывал. Мама часто останавливалась. Минутку отдохнув, опять начинала шить. Нам не хватало силы удерживать тяжёлые полотнища. Казалось, что этому не будет конца…Теперь, когда мне приходится делать трудную работу, я вспоминаю, как мы шили брезент, и работа кажется уже легче.

Аннушка Щёлокова, наша соседка по квартире, перевезла к себе двух сестёр и брата. Родители их умерли, они и сами уже не поднимались. У нас был большой бабушкин самовар, а в комнате у Анны — камин. Она предложила собраться вместе в одну комнату. Анна с Галей ходили на крышу дежурить, стояли в очереди за пайком и ездили на Неву за водой. Мама разогревала самовар, если было чем — всё пожгли, в том числе и большую библиотеку. Мы с Зоей ухаживали за больными: она следила за чистотой, а я протирала мокрой марлей им лицо и руки.

Однажды Галя несла воду по лестнице, поскользнулась на ступенях, покрытых льдом, и разлила воду. Мы с Зоей пошли посыпать лестницу, ноги не держали, и я скатилась на лестничную площадку второго этажа. Боли совсем не чувствовала (чувствительность вернулась только в эвакуации, где я получала усиленный паёк). Ходить я совсем перестала. Паёк опять урезали. Иждивенцы стали получать 125 граммов хлеба. Гале стало трудно ходить.

В январе врач мне в карточку записала: «третья стадия дистрофии», а в конце месяца я умерла. Галя пошла за врачом в детскую консультацию. Мама с Аннушкой стали растирать мне грудку и лить в рот немного тёплой воды. Пришла врач, осмотрела. Послушала и сказала, что я мертва от полного истощения организма. Меня начали переодевать. Где-то рвануло, тряхнуло, и меня выронили на пол, я икнула. Мне хотелось открыть глаза, но они не открывались, хотела пошевелить руками — не получалось. «Смотрите, у неё дрогнули реснички!» — не унимался Толик. Мама опять стала растирать мне грудку, и на лицо мне капнули её слёзы. Я хотела сказать, чтобы она не плакала, и у меня шевельнулись губы. «В какое одеяло её зашивать будем?» — спросила Галя. Мама засмеялась и сказала, что я просыпаюсь от смерти.

В тот же день мама отправила Галю к женщине, которая хотела купить у неё беличью шубку. За шубку Галя получила вязанку дров, 2 килограмма пшена, бутылку оливкового масла. Это нас спасло. Больше у нас ничего не осталось ценного, чтобы обменять на продукты. В феврале умер Толик. Он рассказал сон, что ел картошку печёную. «После войны поеду в лес и напеку картошки» — сказал он, потом уснул и не проснулся. Оля умирала весной. Она болела. Какая она была красивая! Анечка сидела рядом и плакала…

Город готовился к уличным боям. На углу нашей линии стояла башня, вокруг неё лежали мешки с песком. Нас эвакуировали из города. Когда на барже переправлялись через Ладожское озеро, а оно большое, как море, налетел немецкий самолёт и сбросил бомбы. Они упали в воду, и взрывной волной смыло нашу сумку. Там были ложки, вилки и фотоальбом довоенных лет.

От Ладоги до станции Чаны мы ехали поездом в двухосных товарных вагонах, приспособленных для перевозки людей. К составу были прицеплены два пассажирских вагона с тяжелоранеными. В наш вагон зашёл военный врач и попросил помочь ухаживать за ними. Пошла наша Галина. Ей уже шёл шестнадцатый год — она была взрослая. На остановке она принесла целую наволочку окровавленных бинтов — стирать. Тётя Наташа грела воду. Мама стирала и просушивала, мы с Зоей сидели на нарах и скручивали бинты в рулончики.

Приехали на Урал. На остановке к нам в вагон пришёл военврач. Он принёс котелок с гороховым супом. «Где мои помощники?» — спросил. Мы трое сидели рядышком, свесив ноги. «Кто Нина?» Наверное, Галя что-то рассказала ему. Я подняла вверх руку. Рука тонкая, а кисть, как у боксёра перчатка — цвета молочной сыворотки. Лицо без мышечной ткани. Щёки впалые, в складках кожи. Он заплакал. Человек, который видел людей умирающих, искалеченных. Значит, я была страшнее страшного.

Мы ехали в Алтайский край, но в Чанах в наш состав стали грузить лошадей, сено и новобранцев. Подъехали грузовые машины с солдатами.

В эвакуации тоже жилось несладко, но не было войны. Народ разный, но в основном хорошие люди. Летом пололи и продёргивали сахарную свёклу и турнепс. Сгребали сено. Осенью на несколько дней оставляли занятия в школе, и ученики копали совхозную и свою картошку. Я так радовалась жизни, тому, что с трудом, но без посторонней помощи хожу и работаю. Приходилось есть крапиву и лебеду. Весной собирали мёрзлую картошку и пекли оладьи. Галина их «тошнотиками» называла. В основном вся тяжёлая работа легла на плечи женщин.

Папа вернулся с фронта в конце 1945 года — с пробитым лёгким, «нашпигованный» осколками. Ему было 39 лет. Умер в 1950 году. Нет уже в живых мамочки, сестёр Гали и Зои. Но я счастлива, что прожила жизнь, уготованную мне свыше, счастлива, что у меня был муж, с которым прожила почти 60 лет и который недавно умер, два сына, внук, две внучки, правнук. Счастлива, что мне везло на хороших людей, счастлива, что красавица-Сибирь стала моим вторым домом…

Публикацию подготовил Василий Самотохин, пресс-служба Санкт-Петербургского университета ГПС МЧС Росссии
Источник:  http://igps.ru
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~GXbY5


Газета «Санкт-Петербургский вестник высшей школы»

Санкт-Петербургский вестник высшей школы

музыкальный вестник