Вадим Пальмов: «Образование учит соблюдению рабочего ритма»

Фото из личного архива пианиста

Фото из личного архива пианиста

16 Сентября 2019

Вадим Пальмов: «Образование учит соблюдению рабочего ритма»

*От редакции.
В майском номере «Санкт-Петербургского музыкального вестника» мы начали беседу с пианистом и педагогом Вадимом Пальмовым. Теперь мы публикуем интервью полностью.

В одном из предыдущих номеров нашей газеты была опубликована рецензия на концерт известного пианиста Вадима Пальмова в Малом зале Филармонии имени М. И. Глинки. Нам посчастливилось встретиться с Вадимом Игоревичем в один из его приездов в Петербург — музыкант много лет живет и работает не только в России, но и в Германии. Музыкант является организатором III Международного фортепианного конкурса имени Натана Перельмана. Мероприятие состоялось в мае при поддержке Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова, Института музыки, театра и хореографии Российского государственного университета имени А. И. Герцена, Санкт-Петербургского музыкального училища имени Н. А. Римского-Корсакова, администрации Красногвардейского района Санкт-Петербурга. Мы постарались задать Вадиму Игоревичу все те вопросы, которые волнуют как начинающих музыкантов, так и профессионалов.

— Вадим Игоревич, предполагаю, что в детстве вы не задумывались над вопросом, кем быть?
— Разумеется, не задумывался. Моя мама была профессором Уральской консерватории, папа окончил сначала Уральскую консерваторию, а потом стал учеником
Г. А. Товстоногова на поприще драматической режиссуры. Родители просто-напросто отдали меня учиться в музыкальную школу-десятилетку, которую оба заканчивали. Папа рано умер, ему было всего
32 года. Вообще-то говоря, я — дитя эвакуации, потому что мой папа родился здесь, в Ленинграде, жили они в доме Мурузи, где находятся знаменитые «полторы комнаты», а крестили его в Спасо-Преображенском соборе, где, если я не ошибаюсь, был впоследствии отпет его учитель Г. А. Товстоногов. У меня вообще довольно интересная фамильная история. Я только что приехал из Астрахани: именно там жили мои предки по отцовской линии. Настоятелем знаменитого Успенского кафедрального собора был мой прапрадед Гавриил Яковлевич Пальмов. В этом регионе вел активную деятельность профессор Н. Н. Пальмов, калмыковед, историк, ученый. Самый большой и интересный музей в Элисте (Калмыкия) носит имя Н. Н. Пальмова.

— Чувствуете ли вы груз ответственности, желание соответствовать родовой истории?
— Как я могу соответствовать, например, религиозной традиции?! Я вообще некрещеный человек. Но я знаю, что мои предки, эти видные деятели церкви, были благородными людьми. Благодаря астраханским друзьям я многое узнал об их деятельности. Они спасали во время репрессий священников, пригревали бездомных детей, помогали бедным. В этом смысле я горжусь принадлежностью к ним.

— На ваше становление как музыканта повлияли не только родители, но и ваш учитель. Вы называете встречу с профессором Натаном Ефимовичем Перельманом благословением. Расскажите об этом.
— В нашей профессии учитель — это поводырь. Если нет такого поводыря, то плохо ориентируешься. Музыкальное образование начинается с раннего возраста, иначе оно не может стать профессиональным. Честно говоря, до 18 лет я был человеком, который терялся и в жизни, и в будущей профессии, все происходило на уровне интуиции. Настоящее воспитание я получил, попав к Натану Ефимовичу Перельману. Видимо, у нас с ним было много человеческих совпадений —
вкусы, чувство юмора. Мы были очень близки. Хотя и вкусы мне прививал он, конечно. Я как-то написал о Натане Ефимовиче, что он меня собой «накрыл». Это так и было. И в этом смысле мне воздалось за профессиональную «бездомность» и, скажу откровенно, за безотцовщину тоже. Натан Ефимович приблизил меня к себе, он говорил мне «ты», что было редким случаем для него. Эти 20 лет, что прошли рядом с ним, во многом, и даже в основном, определили всю мою жизнь, а не только жизнь в музыке. Я и сегодня продолжаю с ним говорить, обсуждать какие-то важные вещи, житейские и профессиональные.

— В 2017 году вы решили организовать фортепианный конкурс имени Н. Е. Перельмана. В чем его особенность?
— В моем желании организовать конкурс решающую роль сыграла прежде всего личность Натана Ефимовича. А личность была шире границ нашей профессии. Необыкновенный, не похожий ни на кого музыкант и кроме того блестящий литератор. Очень смелый. Его часто называли парадоксальным, но я с таким определением не соглашусь. Потому что «изнутри» знаю, как всё было. Он приходил к какому-то интерпретаторскому решению, был в нем убежден, однако потом мог менять его и не раз.
В этом было особое очарование его личности — смелость опровергать самого себя. Кому-то казалось, что это парадоксальность и даже поза. Но никакой позы не было, Натан Ефимович был очень естественным человеком — и в профессии, и вообще в жизни. Искренним и естественным. Процитирую его самого: «Идя от поражения к поражению, я иногда приходил к победе».
И действительно, он совершал смелые шаги, подчас и ошибки, но в результате это приводило и к настоящим вершинам в интерпретации. Я сейчас говорю о его артистической индивидуальности и самобытности. Это, пожалуй, и есть взгляд подлинного художника, когда он ориентируется на свой опыт, свои глубокие убеждения, культурный и образовательный уровень. Без страха и предрассудков. Натану Ефимовичу многое было дозволено: он прожил 95 лет и он — мэтр!
А конкурс я решил организовать еще и потому, что, скучаю по Натану Ефимовичу. И стремлюсь к тому, что мне о нем напоминает. Так что делаю это для себя, но получается — и для других. Я очень благодарен Охтинскому центру эстетического воспитания, это замечательная площадка, обладающая не только условиями для проведения конкурса (учебными и репетиционными помещениями, великолепным концертным залом, инструментами), но и серьезным менеджментом, прекрасным руководством. Уровень организации конкурса — блестящий, за что безмерно благодарен всему коллективу и, конечно, Галине Гринчак, директору. Там работают люди, которых не надо убеждать в необходимости творческого дела. Мою идею организовать конкурс имени Натана Перельмана они подхватили с большим энтузиазмом. В мае состоится уже третий конкурс, популярность его выросла настолько, что нынче нам пришлось приостановить прием заявок. В этом году мы ввели в конкурс старшую группу — до 25 лет. Приедут представители и Московской консерватории, и Центральной музыкальной школы, и Гнесинских школы и академии; новосибирцы, минчане, Рязань, Курган, Казань... Разумеется и ученики нашей консерваторской школы-десятилетки, и студенты Петербургской консерватории. Уровень учебных заведений невероятно высок. У нас замечательное жюри, превосходные и повсюду известные музыканты — петербуржцы Е. А. Мурина, О. Ю. Малов, Л. М. Борухзон, москвич С. А. Главатских... Когда я составлял программу конкурса, то старался сделать ее как можно более демократичной, чтобы отсутствовал строгий «корсет» бюрократических условий и оставался простор для реализации собственных вкусов и предпочтений. Поэтому основное требование конкурсной программы — исполнение сочинений различных эпох. Безусловно, есть особые требования для старших —
это касается обязательного представления виртуозных произведений. Но главное условие в каждой группе — исполнение сочинения из репертуара Натана Ефимовича. Видимо, еще и такая свобода выбора вызывает дополнительное внимание к конкурсу, да и необходимость перевоплощаться из одной эпохи в другую — это ведь тоже интересно. Современный музыкант — музыкант универсальный, он должен уметь играть всё.

— Какие критерии оценивания участников являются для вас наиболее важными?
— Индивидуальность, интерпретаторский талант — прежде всего. Музыкантские достоинства, разумеется, профессиональные навыки.

— Отличаются ли нынешние музыканты от предшественников?
— Трудный вопрос. Конечно, отличаются. И все музыканты разные. Есть те, которые серьезно делают свое дело и при этом имеют внешний успех, который необходим каждому из нас. Есть и те, кто жертвуют успехом ради углубленности своего творчества. Современному музыканту, наверное, меньше прощается — в техническом отношении, разумеется. Представьте себе: великий Антон Рубинштейн, грандиозный пианист, магнетическая личность, дал вместе с Венявским 200 концертов за 8 месяцев в Америке. Или его же, Рубинштейна, невероятный по масштабу цикл «Исторических концертов»... Не знаю, был ли сам Рубинштейн так технически совершенен, как совершенен современный условный концертирующий пианист. Не знаю, кто бы из конкурсной комиссии сегодня воспринял интерпретации, ну, например, Юдиной, когда она подчас играла самое себя, а не композитора. Эти вопросы встают перед теми, кто занимается музыкой. Вот собственно я вам и отвечаю вопросом на вопрос.

— А успех зависит от чего? Помимо техники…
— Нужно различать эстрадную броскость и благородный артистизм. Наверное, многое должно совпадать. Артистичность исполнения, художественность понимания музыкальной ткани, некоего внутреннего содержания музыки, которое нужно раскрыть. В музыке есть такое понятие — rubato: свобода управления временем, гибкость темпоритма. Натан Ефимович полагал, что rubato — это результат воспитания. Так вот, я думаю, что предпосылку благородного исполнения и нужно искать в родительском воспитании. Артистизм учителя часто накладывается на артистизм ученика, но они могут быть и совершенно разные. Посмотрите на школу Л. В. Николаева: какие блистательные, совершенно непохожие друг на друга музыканты: Софроницкий, Юдина, Шостакович, Серебряков, Перельман, Разумовская… Мне кажется, что такая непохожесть — это тоже «знак качества» школы. От Натана Ефимовича я слышал много об учебе в классе Николаева. Его ученики были яркие, художественно убежденные личности, и учитель оберегал индивидуальность каждого. Были (и довольно часто) случаи, когда он с уважением принимал исполнение ученика, совершенно противоречащее его собственным взглядам,чтобы сохранить неприкосновенность творческой личности. Это одна из самых сильных сторон педагогики. Следовал этому как педагог и мой незабвенный Учитель — Натан Ефимович Перельман.

— Вы являетесь преподавателем Высшей школы музыки в городе Карлсруэ (Германия). В чем принципиальная разница между музыкальным образованием в России и на Западе?
— Прежде всего — структурная разница. Она заключается в том, что комплексного музыкального образования для детей на Западе нет. Конечно, есть исключения, но в большинстве случаев это абсолютно досуговые занятия. Дети, которые приходят в музыкальную школу, просто занимаются на инструменте. Занимаются ровно столько, сколько могут и сколько хотят. И поэтому музыкального образования как системы «снизу доверху» нет. Это связано с устройством общества, ведь ребенка нельзя заставлять. Когда ты начинаешь работать на иной лад, то слышишь чаще всего: «Не делайте из моего сына/дочери концертного пианиста». И поэтому детские педагоги ограничены в своих профессиональных действиях, и перспектива, и результат их педагогической работы весьма туманны. И вы как профессионал от музыки, воспитанный в российской системе, часто просто не достигаете тех целей, которые привыкли достигать, потому что это объективно сложно. Конечно, есть частные случаи. Хотя я преподаю в Высшей школе, приватно я занимаюсь и с людьми «достуденческого» возраста. Правда, я позволяю себе «роскошь», то бишь отбор учеников, это тоже привилегия, которая по объективным причинам есть не у каждого. Советская, а затем и российская система музыкального образования — это наше достояние, наша гордость. Она была так выстроена, потому что не предполагала отказа от обязательств. Те, кто смогли пройти пубертатный период или понимали, как им важно заниматься музыкой, шли в профессиональные музыканты. Но ведь было и немало людей, которым сломали «механизм» восприятия музыки как прекрасного и необходимого, они переставали этим интересоваться. Более того — у многих выработалась стойкая «идиосинкразия» к занятиям музыкой. Наша традиция вырастила совершенно замечательный средний уровень. Ведь достоинство системы определяется не звездами, а именно средним уровнем. И в этом смысле мы — впереди планеты всей. Мы можем и должны пропагандировать нашу систему музыкального образования. 
А то, что происходит на Западе, это скорее воспитание слушателя. Их уже упомянутое мной непринуждение к занятиям в результате не подавляет и даже воспитывает желание слушать академическую музыку. Мне кажется, что должно быть нечто третье. И это возможно скорее в России, чем на Западе. Наряду с профессиональным вектором обучения необходимо дать возможность войти в мир музыки всем тем, кто хочет музицировать, заниматься без принуждения, играть всё то, что хочет — вплоть до эстрадной музыки. Это было бы прекрасно! Вот о чем я мечтаю…

— Вы ведь только что вернулись с конкурса. Поделитесь, пожалуйста, впечатлениями…
— Я вернулся из Астрахани, где был председателем жюри конкурса пианистов. Отмечу блестящую организацию этого форума: великолепный зал Астраханской консерватории, превосходный концертный Steinway. Приехали дети в основном из южных регионов России. Но, признаюсь, у меня были помимо прочих и печальные впечатления. 
Я много работаю в России, встречаюсь с коллегами. В последнее время им очень много приходится заниматься бюрократией, что мешает сосредоточиться на прямых профессиональных обязанностях, то есть на педагогике. Результаты очевидны. Если ничего не изменится, то, конечно, без потерь из этой ситуации мы не выйдем. Утратить то, что достигнуто в нашей сфере, было бы просто преступно. Я наблюдаю детей, занимающихся музыкой. Уровни нынче настолько разные… Дело в том, что система нашего музыкального образования сама по себе строга, а не всякий педагог подходит к обучению творчески, чтобы превратить процесс занятий в подлинное образование, сделать его органичным. То есть педагогика зачастую становится формальным слепком жесткости самой системы. Это неправильно. И это травмирует маленького человека. На Западе мы наблюдаем противоположную историю и другую форму детской травмированности — отсутствие минимального трудового режима в детстве, дестабилизирующее ребенка. Образование — это все-таки принуждение, не насилие, но требование соблюдения рабочего ритма. Мне кажется, что спокойный ритм работы способствует сохранению нормальной психики. Мой Учитель Натан Ефимович Перельман приучил меня к этому. Сам он был человеком абсолютно «ритмичным», в 9 утра уже сидел за роялем. У него были точный распорядок дня, размеренные каждодневные ритуалы, как, например, звонки близких ему учеников в определенное время.

— Как вы относитесь к тому, что культурная жизнь становится все более доступной и разнообразной не только в Москве и Петербурге?
— Эта тенденция меня очень радует. Я родился в Екатеринбурге, там заканчивал школу-десятилетку. В городе находятся консерватория, знаменитая на весь мир филармония, крупный город, два миллиона жителей. Но в детстве и в ранней юности я ощущал Екатеринбург (тогда Свердловск) провинцией. В Германии нет ощущения провинциальности даже в самой маленькой деревне или крошечном городке, потому что культурная жизнь — в досягаемости. Деревня может иметь свой фестиваль. Россия очень большая страна, и есть ощутимая разница в атмосфере жизни в разных городах. Но эта ситуация меняется. Посмотрите на город, в котором я родился. Сегодня это один из главных культурных центров благодаря филармонии, кстати, прежде всего. Сейчас есть еще Ельцинский центр, который может позволить себе пригласить звезду из любой точки мира. Эта децентрализация культурной жизни меня очень радует.

— А виртуальные концертные залы?..
— Замечательная идея! Чем больше людей сможет услышать то, что происходит в концертном зале, на оперной сцене, — тем лучше. Любое распространение академической культуры можно только приветствовать и поддерживать всеми возможными средствами.

— Расскажите, пожалуйста, как сложился ваш дуэт с Вадимом Давидовичем Биберганом.
— Вадим Давидович — это вся моя жизнь. Он знает меня буквально с рождения. И он, и его супруга Любовь Васильевна, и их сын Серёжа, мой дорогой и так рано ушедший друг, вся их семья — мои родные люди. Вадим Давидович был одноклассником моего папы. Потом они с папой по очереди уехали в Петербург. Видимо, по той же причине, что и я: им было творчески тесно в тогдашнем Свердловске. Позже Вадим Давидович сочинил изумительные четырехручные пьесы и предложил мне играть их вместе с ним. Я тогда не играл фортепианные дуэты, у меня не было опыта в этом виде музицирования. Он меня многому научил, с 1983 года мы дуэт. В нашем репертуаре сочинения учеников Шостаковича, пьесы Бибергана. Еще я играю его фортепианный концерт, которым он заканчивал аспирантуру у Шостаковича. Концерт очень масштабный и — что удивительно для 29-летнего тогда автора — исполненный пронзительно-трагических нот.

— Как сформировался ваш репертуар?
— Каждый раз, когда думаешь о новой программе, возникают разные идеи, которые связаны не только с твоим собственным вкусом, но и с ощущением слушательской аудитории. Я имею в виду не желание угодить публике, но необходимость учесть степень восприятия, «запас дыхания» публики, важное для исполнителя умение предположить, когда оно может иссякнуть. Мои любимые композиторы — это те авторы, чью музыку я исполняю. Я много занимаюсь и новой музыкой, мне всегда было это интересно: и сама музыка, и главное — смогу или не смогу освоить сложные современные фактуры. 
В моем репертуаре помимо прочего есть довольно большая коллекция редко исполняемых фортепианных концертов замечательных композиторов: Мосолова, Вилла-Лобоса, Шёнберга, Мартину, Мартена, Бернстайна, Бляхера…

— А джаз?
— Случается. На Уou tube висит пьеса Оскара Питерсена в моем исполнении. Я с удовольствием играю джазовые пьесы Фридриха Гульды. У меня есть программа «Моцарт и др». Именно так — «и др.». Я заявляю ее как концерт-беседу и объясняю, почему «вокруг Моцарта» играю сочинения, совершенно, казалось бы, не имеющие к нему отношения. Там есть и джаз. Потому что сам Моцарт, по мнению его исследователей Теодора де Визева и Жоржа де Сен-Фуа, уже к 
22 годам прошел… 24 творческих периода! Этот человек двинул музыку вперед так, как никто в истории. Поэтому Моцарт «выдержит» любое сочинение рядом со своим — я много раз убеждался в этом на публике.

— Поделитесь вашими планами на ближайшие месяцы.
— В этот приезд в Петербург я побывал в жюри на конкурсе ансамблей в Охтинском центре эстетического воспитания, затем полечу в Германию, там начинается летний семестр. Вернусь в Петербург в мае — на конкурс пианистов имени Натана Перельмана. В мае же я полечу в Телави в Грузию, где тоже буду председательствовать в жюри. Кстати, в Телави мы открыли мемориальную доску Натану Ефимовичу, ведь он бывал там часто на фестивалях по приглашению Элисо Вирсаладзе, которая очень его любила. Поэтому Телави мне особенно дорог. Затем опять полечу на родину предков, в Астрахань, где проходит летняя школа, на которую собираются педагоги из разных точек мира и преподают в течение 10 дней. Вот это я считаю одним из самых важных дел на сегодня. Форма мастер-класса является абсолютно необходимой и плодотворнейшей. Я ее называю любовным треугольником: общение ученика, педагога и того, кто ведет мастер-класс.

— Спасибо, Вадим Игоревич, за интересную беседу!
Беседовала Ксения ТОКМАКОВА
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 8 (169), сентябрь 2019 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~OkzKP


Газета «Санкт-Петербургский вестник высшей школы»

Санкт-Петербургский вестник высшей школы

музыкальный вестник