Сергей Слонимский о творческом поселке Репино

Фото: Татьяна Вольтская

Фото: Татьяна Вольтская

1 Февраля 2021

Сергей Слонимский о творческом поселке Репино

Когда Музыкально-просветительский колледж имени Б. И. Тищенко организовывал «летние интенсивы» в Репино, директор колледжа, композитор Михаил Журавлёв, обратился к Сергею Слонимскому с предложением поучаствовать: провести мастер-класс или творческую встречу. Сергей Михайлович согласился и написал для гостей летней школы такое приветственное слово: «Репино — чудесный творческий поселок. Дом творчества композиторов — идеальное место для работы и дружеских встреч. Ветры и волны Финского залива приносят на берег музыкальные мотивы, ритмы и тембры». Вскоре была записана эта беседа.

— Сергей Михайлович, когда произошло ваше первое знакомство с Домом творчества композиторов «Репино»?
— Наверно, где-то после войны, в 1946–1947 году. Учеником шестого класса я проходил мимо, видел несколько домов на берегу Финского залива, сейчас их у нас отобрали — бывшую дачу Вырубовой и так далее. Потом постепенно появились коттеджи уже по другую сторону шоссе. 
В первые годы после вступления мне было неловко быть потребителем творческих благ. Поэтому о ранней истории Репинского ДТК я ничего сказать не могу. Позже я почти каждый год приезжал, конечно. В 1957–1958 годах, когда я начал бывать постоянно, здесь уже выстроили с десяток коттеджей, в том числе двухэтажный (по-моему, 12-й). Кажется, в его нижнем этаже я и жил впервые по творческой путевке где-то в январе 1959 года. Это было зимой, и в доме было довольно холодно. 
Помню, в это время у нас в Доме творчества жили такие замечательные композиторы, как Люциан Абрамович Пригожин (который только что закончил свою Вторую симфонию и работал над ораторией «Прометей»), Исаак Иосифович Шварц (работавший над балетом «Накануне», он тогда меньше трудился в кино и больше в жанрах симфонической и театральной музыки). В так называемой Голубой даче, то есть в нынешнем корпусе № 2, на первом этаже была веранда с хорошей столовой. Мы там дружно общались.
Тогда была традиция: мы часто в коттеджах показывали друг другу еще даже не законченные или в черновиках пребывавшие работы. Так я впервые услышал и ораторию «Непокоренный Прометей» Пригожина, и многие сочинения Вадима Веселова, замечательного композитора-лирика, совершенно несправедливо забытого и которого мы сейчас воскрешаем из небытия; его музыка встречает горячий прием у слушателей. Задолго до Гаврилина он развивал свиридовскую линию, в каком-то очень глубоком, серьезном, психологически тонком плане. У него тоже есть романсы на стихи Блока и Есенина, но это был не Есенин а-ля «соборная Русь», понимаете, а умирающий человек, одиночка, находящийся у последней черты, на краю перехода от жизни к смерти. Трогательны мелодии Веселова, можно сказать, почти одноголосные монодии, на стихи Есенина. И чудесный, очень тонкий цикл на стихи Блока, из которых «Приближается звук…», по-моему, вообще лучшее, что написано на слова этого поэта.
В Репино бывало немало ярких коллег… Таких, например, как Яков Абрамович Вайсбурд, талантливый композитор, тоже совершенно несправедливо забытый, ученик Бориса Лазаревича Клюзнера и Ореста Александровича Евлахова по Консерватории. Он написал очень выразительное Трио для скрипки, виолончели и фортепиано и чудесную, совершенно русскую Сюиту на темы народных песен. И должен признаться, что многие места, гармонические, ладо-тональные и мелодийные находки в этой сюите очень сильно повлияли и на мою работу. 
Запомнились встречи с Шостаковичем, уже где-то на рубеже шестидесятых-семидесятых годов. Мы слушали оперу «Нос» в исполнении чешских артистов, по инициативе Вениамина Ефимовича Баснера, который неустанно общался с Дмитрием Дмитриевичем и, в общем, пользовался его особым расположением. Запись совершенно замечательная по музыкальному исполнению. Я тогда спросил: не похоже ли кое-что в Девятой симфонии на «Нос»? Д. Д. так улыбнулся, говорит: «Ну немножко, чуть-чуть».
Как-то, я помню, Дмитрий Дмитриевич в столовой с почти заговорщическим видом подошел и говорит: «Вот вам ноты, которые просьба передать Ростроповичу. Мне эти ноты передали от Витольда Лютославского из Польши». Я не знаю, почему он сам как-то не отдал эти ноты. Я вручил их Мстиславу Леопольдовичу, он был очень рад и вскоре это сочинение исполнил. Это, по-моему, был виолончельный концерт. 
На обедах Дмитрий Дмитриевич обычно сидел за крайним столиком, спиной к залу. 
В общении он был чрезвычайно вежлив, но не очень хотел, чтобы его беспокоили. Хотя некоторые, особенно музыковеды, вообще не стеснялись, подходили и надоедали. Как-то один из них спросил: «Скажите, Дмитрий Дмитриевич, а какая вам больше нравится постановка "Катерины Измайловой" — в Москве, в Киеве или в Ленинграде?» Тот говорит быстро-быстро: «И там, и там, и там хорошо, и там, и там, и там хорошо». 
Живала здесь Ада Григорьевна Шнитке, замечательный музыковед и удивительный педагог. Павел Алексеевич Серебряков одно время хотел отправить ее на пенсию. Сказал, что ей уже шестьдесят лет. И я помню, как выступил на собрании и заявил, что я не знаю, сколько лет Аде Григорьевне, но она молодой музыкант. И Ада Григорьевна была очень этому рада, довольна. Но многих так-таки и отправили на пенсию, особенно евреев, извините за откровенность, — Израиля Борисовича Финкельштейна, Иосифа Яковлевича Пустыльника… Совершенно несправедливо в расцвете их педагогической работы отправили на пенсию. 
И, конечно, я встречался с ними, дружески встречался именно в Репино.
Помню, в 14-м коттедже, у леса, живал Александр Павлович Утешев. Евгений Александрович Мравинский очень любил этот коттедж, такой отдаленный. Он выходил погулять иногда, и мы разговаривали. Он все время изучал какую-нибудь партитуру: Брукнера, Глазунова, Шостаковича. Всегда был в работе.
Иван Иванович Дзержинский часто жил в том же домике. Здесь была такая компания друзей: Соловьёв-Седой, Дзержинский и Ган. Иван Иванович был очень остроумный, интересный человек. Позже у меня с ним образовались доб-
рые отношения. А с его воспитанником Серёжей Поддубным мы дружим до сих пор.
Ну, что еще можно сказать… Замечательное впечатление оставлял наш лучший фольклорист Феодосий Антонович Рубцов. Он часто жил в Репино, очень любил этот Дом творчества. Он тесно дружил с Натальей Львовной Котиковой, которая долгое время после Балкашина была председателем правления Музфонда и заботилась о том, чтобы оборудовать хорошие, творчески удобные коттеджи для композиторов.
Феодосий Антонович знал, по-моему, все народные песни, какие только существовали, причем он не гнушался и городскими песнями, не считал, что какие-то песни вроде «Накинув плащ, с гитарой под полою» — третий сорт. Он говорил: все интересно в исполнении деревенских бабок, все, что бытует, — все интересно. Конечно, и духовный стих, всё… Как-то, сидя на крылечке своего коттеджа, Феодосий Антонович продиктовал вслух мне четыре длинных текста, которые я потом положил в основу «Четырех русских песен для хора». Причем они очень затейливые были и со сложным сюжетом. Я сейчас вам не продиктую, пожалуй, ни одно стихотворение наизусть. А он совершенно спокойно, уже находясь в возрасте, где-то на восьмом десятке, на память их продиктовал.

— А со сверстниками вы здесь общались?
— Конечно! Но надо сказать, что молодое поколение было представлено не только композиторами и не только музыкантами. Я часто живал в Голубой даче просто в угловой комнате. До тридцати пяти лет мне еще не мешал никакой шум, я прекрасно спал (потом уже у меня образовалась после одной из фольклорных экспедиций от усталости травма, и я стал страдать бессонницей). А тогда здесь собиралась чудная молодежная компания, в которую входили ребята совершенно разных профессий. 
Например, молодой тогда композитор Виктор Лебедев. Он не был еще членом союза, но уже работал над талантливой детской оперой «Волшебник Изумрудного города». И, к моему удивлению, именно композиторы-песенники, авторы оперетт страшно придирались к его вступлению в союз. А поддерживали его почему-то я и Борис Александрович Арапов, симфонист. Это было очень странно, так же, как в случае с Колкером — его поддержали мы с Араповым и некоторые другие композиторы-симфонисты. А ревнивые коллеги-песенники всех собак вешали и на Колкера, и на Лебедева, а позже даже на Шварца. Очень ревниво к нему относились некоторые наши кинокомпозиторы и песенники. Но у меня с ним были чудные отношения. Он потом построил дачу в Сиверской, и его прозвали «сиверский отшельник». Но слово «отшельник» мне не понятно, потому что он часто звонил по телефону, и мы много разговаривали о его делах.

— Какой коттедж вы больше всего любите?
— Сейчас люблю 11-й коттедж, который находится между шестым и десятым. Раньше я особенно не капризничал, любил очень 15-й коттедж (напротив столовой). Я там привык работать на воздухе, потому что можно было переставить стол на улицу и целый день писать музыку, время от времени выскакивая на берег и окунаясь в Финский залив. В общем, я там жил и написал очень много сочинений, особенно симфоний, пока моя жена Раиса Николаевна не сказала, что там слишком сыро. Тогда я неохотно перебрался в другой дом.

— Помните ли вы служащих, администрацию?
— Очень хорошая администрация здесь всегда была и есть. Нельзя забыть замечательных руководителей. Пётр Цезаревич Радчик настолько большую роль играл в создании Дома творчества композиторов, что даже шутя называют одну из наших «улиц», где находятся самые дальние коттеджи, Аллеей Радчика. Большую роль играл председатель правления Музфонда Юрий Анатольевич Балкашин, замечательный композитор, рано умерший. 
У него даже был такой «балкашинский» коттедж, крайний у шоссе и у забора, отделяющего улицу, ведущую в гору.
Очень хорошая была кухня где-то в восьмидесятые-девяностые годы. Были прекрасные официантки. В общем, и сейчас хороший коллектив, но сейчас столовая как-то отделена, там, так сказать, служащие приглашенные и чуждые нам. А тогда работали люди, которые и жили здесь, в так называемой «колбасе», между шоссе и Финским заливом, и интересовались нашей жизнью. Вспомнить хотя бы чудесную официантку Аню Гуревич. Она всех знала в лицо, и всех знала по фамилиям, знала вообще всю биографию. 
Она как-то вошла в столовую и мрачно-мрачно сказала: «Соловьёв-Седой-собака пришел». Это значило, что пришла собака Соловьёва-Седого, который тогда уже выстроил дачу в Комарово, но время от времени появлялся в ДТК и даже иногда здесь живал. Я помню, что он как-то меня потащил на премьеру своей оперетты (я был председателем секции музыкального театра и как-то по молодости и глупости страшно все поддерживал, так что все оперы и балеты шли в театрах при моем участии, и единственное, что было запрещено, — моя собственная опера «Мастер и Маргарита»).
Тогда, после премьеры, Соловьёв-Седой повел меня в «Асторию», причем его не узнал швейцар, развернул и дал ногой. Василий Павлович нисколько не обиделся и спросил: «Ты что, меня не узнал? А-а-а!.. Ну ладно». После этого мы долго пировали.
Всяко бывало, в общем. Конечно, иногда и здесь пили. Я лично, к сожалению, не гожусь для питья. У меня лет в двадцать лет после какого-то застолья страшно заболело сердце, и я перестал вообще употреблять водку. Но вообще пили, изрядно иногда, в коттеджах. Даже некоторые дирижеры крупные живали и тоже, так сказать, баловались спиртным. Но что ж такого? 
Иногда бывали какие-то застолья в коттеджах, но обычно все-таки с музыкальным уклоном, потому что, как правило, это все возникало на основе только что сочиненной работы, которая показывалась, обсуждалась как-то так оживленно. Искали что-то свежее, новое, чтобы не подражать ни Шостаковичу, ни Прокофьеву, осваивали авангард, фольклорные записи, критически осваивали, разумеется. Все, так сказать, шло в ход.
Подытоживая, могу сказать, что обстановка, и житейская, и творческая, здесь всегда была очень благоприятная.
Записала Софья ЖУРАВЛЁВА
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 2 (185), февраль 2021 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~4qlCz