Николай Буров: «В жизни не хватает кантилены…»

1 Апреля 2013

Николай Буров: «В жизни не хватает кантилены…»

— Николай Витальевич, как начинался ваш путь в искусстве?
— С абсолютной, сумасшедшей, застенчивости… У меня три брата. То есть семья была большая, и мама имела возможность заниматься только детьми, поэтому в детский сад я не ходил. Первый раз в жизни (после песочницы) я оказался в большой компании только в школе. Было это совсем недавно — 1 сентября 1960 года. Собрание оказалось настолько шумным и многолюдным, что у меня закружилась голова — от запаха георгинов и предчувствия чего-то непреодолимого, рокового. Оказалось, что у меня самый чистый подворотничок на гимнастерке — в школу тогда ходили в фуражках, гимнастерках, подпоясанных ремнями с бляхами… И когда на меня обратилось всеобщее внимание, я упал в обморок. Очевидно, что путь в публичную профессию мне был заказан, однако все сложилось иначе.
Уже в первом классе мне досталась роль Медведя в инсценировке сказки «Теремок». Счастливая особенность роли заключалась в том, что медведь падал в картонный теремок последним — на всех остальных обитателей лесной избушки. Потом у меня появился учитель музыки; нашего обоюдного терпения хватило на три месяца. Мои руки категорически не лежали к клавишам, и самому мне не хотелось этим заниматься. Так случилось, что в самом начале пятого класса ко мне подошел одноклассник Рома и предложил поехать во Дворец пионеров, где в это время велся набор в Театр юношеского творчества (ТЮТ). Я поехал за компанию, но, как нередко случается, я поступил, а он — нет. Дальше все пошло по уже намеченному пути, потому что ТЮТ — это удивительно заразительное дело, которое меняет тебя как человека. И не важно, пойдешь ты после этого в театр или нет. Я, однако, после ТЮТа легко поступил в Театральный институт в 1970 году, ну а дальше думать было некогда, нужно было его заканчивать и выходить на работу в театр. И опять мне повезло. Мой первый театр — это Театр юных зрителей (ТЮЗ), в то время — театр Зиновия Яковлевича Корогодского. За четыре года работы там я «наелся» ролей. В свои 23 года сыграл даже того, кого не имел права играть, — Бориса Годунова. Я не стал «музыкальным артистом» ТЮЗа, какими были Хочинский, Гальперин, Фёдоров. Однако у меня была своя жизнь, тесно связанная с музыкой. Признаюсь, у меня особое отношение к опере, большая приязнь, за которую я благодарен своей тетке. Она практически за шиворот вытащила меня на «Риголетто», причем с участием Георга Отса и Виргилиуса Норейки. Спектакль шел в ДК имени М. Горького (не самая выдающаяся сцена), но я помню его до сих пор, хотя прошло уже 47 лет. Мне жаль, что у меня, драматического актера, нет способностей к музыке. Я очень люблю, когда мои коллеги берут в руки гитару, потому что песня в их исполнении — нечто особенное. В 1978 го-
ду я перешел в Александринский театр, тогда Пушкинский. Ну а дальше — роль за ролью, год за годом…
С кинематографом сумасшедшего романа у меня не было. Но повезло в другом: с 1978 года я включился в работу в музыкальном театре. Однажды мне позвонил Андрей Павлович Петров и предложил участие в синтетическом балете «Пушкин», который готовился к постановке в Мариинском, тогда Кировском, театре; синтетическом, потому что в спектакле были задействованы и балет, и хор, и солисты-вокалисты, и чтец. Это стало значимым событием в моей жизни: я сблизился тогда с А. П. Петровым, Ю. Х. Темиркановым, замечательными балетными и оперными артистами. Потом были другие постановки. Я очень люблю оратории, «Иван Грозный» например, с гениальной музыкой Прокофьева, к участию в которой десять лет назад меня пригласил Юрий Темирканов. Этот проект жив по сей день.
Есть идеи сотрудничества с Сергеем Ролдугиным и Санкт-Петербургским Домом музыки, с Константиновским дворцом. Все это — богатство, которое позволяет мне не задыхаться в новом качестве, изредка вспоминать о том, что я — актер, и делать то, что, как мне кажется, многим нравится. Сейчас я руковожу большим музейным комплексом (без малого 3 миллиона посетителей в год). Помимо музейного дела мы занимаемся концертной деятельностью. Наша гордость — Камерный хор Смольного собора. Все артисты — с хорошим музыкальным образованием. Я вижу и слышу, как их принимают у нас и за границей. Это наше достояние, которое нужно ценить и беречь. Руководит хором Владимир Евгеньевич Беглецов, человек, которого я очень уважаю как артиста в широком смысле. Он может сделать еще очень и очень многое. Наше «добро» — специально заказанные для Смольного инструменты: самый крупный в Европе цифровой орган и замечательные рояли.
Скорее всего, в ближайшее время могут возникнуть некоторые сложности с определением нового места нашей концертной деятельности. К решению этой проблемы надо подходить спокойно и трезво, это нормальные вызовы времени, самой жизни. Я думаю, что город поможет нам найти новую площадку, которая будет полностью удовлетворять нашим нуждам, а уж мы-то умеем приспосабливаться. Тот же Смольный собор специально приспособлен под концертную деятельность только с 2004 года. Верю, что и сейчас мы сумеем сделать все необходимое в максимально сжатые сроки и определим новое притягательное место в музыкальной жизни нашего города. По моему мнению, как это ни странно, у нас все еще мало музыкальных площадок и оркестров, а музыкальный общегородской репертуар недостаточно широк. В музыкальной истории Петербурга были периоды подъема, до которых нам еще долго добираться. Но это вполне возможно, каждая эпоха предлагает свои решения и трудности. Трудности у нас есть и в театре, и в музыке. Например, недавно прочитал, что Союз композиторов лишают гнезда. Я очень люблю это место: моя первая памятная встреча с А. П. Петровым проходила в буфете Союза композиторов на Большой Морской. Это намоленное место, полстолетия этот маленький дом жил своей музыкальной жизнью. Где им сейчас искать пристанище? Все-таки у исполнителей всегда есть возможность пережить самые трудные времена, творцам сложнее. Искренне и от всего сердца желаю устоять Союзу композиторов, а также всем остальным нашим старым союзам — и моему Театральному тоже.

— Расскажите о ваших театральных ролях.
— Я давно удовлетворил актерский голод и довольно легко ушел из театра. С удовольствием вспоминаю роль кавалера ди Рипафратта из «Хозяйки гостиницы» (К. Гольдони), которую играл в течение 12 лет, профессора Хиггинса в «Пигмалионе» (Б. Шоу), Александра Невского в спектакле по пьесе В. Белова… Эта роль особенно повлияла на меня. Впрочем, как и роль Бориса Годунова. В 23 года лучше зайчиком прыгать, а тут — «мальчики кровавые в глазах». Однако я с благодарностью вспоминаю этот эксперимент над собой и постановкой. Если опять вспомнить мою застенчивость, доходившую до обмороков, театр помог преодолеть то, что было заложено генетикой. Плюс умение построить свою речь. То, что дедушка К. С. Станиславский, 155-летие со дня рождения которого отмечает вся мировая театральная общественность, когда-то назвал сквозным действием. Вообще, профессия актерская, и не только актерская, вся человеческая жизнь, как мне кажется, опирается, по Станиславскому, на трех китов: ум, волю, чувство. Их можно воспитать, главное — желание.

— Вы несколько лет возглавляли Комитет по культуре, сейчас руководите музеем-памятником «Исаакиевский собор». Вы стали чиновником, побывав артистом, помогает ли это вам в работе? Как вы думаете, почему общественность всегда недовольна работой чиновников?
— Настроение общества развивается волнообразно. Сегодня — почти пик недовольства. Может быть, это связано с определенными трудностями в системе власти. Метания между централизацией и децентрализацией болезненны для подведомственных организаций. Не могу сказать, что в меня, когда я возглавлял Комитет по культуре, все время кидали тухлые яйца, однако я не получал тех аплодисментов, к которым привык. Наверное, многое было по делу. Сейчас ситуация еще сложнее, давно не назначается первое лицо в Комитет по культуре, а ведь кто-то должен отвечать за происходящее своим именем. Все мы —
творцы и управленцы — немного заблудились. Не случайно я участвую в работе оргкомитета и жюри конкурса «Петербургский чиновник». Слово «чиновник» не бесконечно ругательное. К сожалению, мы живем рывками, не хватает той кантилены, которая позволила бы делать все аккуратнее, красивее и безболезненнее. Сейчас основная болезнь власти, по моему мнению, заключается в возврате к административным принципам руководства. Некоторое время назад нота, на которой строились отношения, была интереснее и чище. Хотя посмотрите, что происходит в Европе, Америке, Азии: весь мир лихорадит. Культура — вот что может спасти мир, это универсальный язык общения, мост, по которому можно пройти над пропастью и двигаться вперед.

— Что вы используете в качестве «успокоительного средства», когда на душе особенно тревожно?
– Если бы был абсолютно честным, сказал бы, что довольно часто использую алкоголь (смеется). Конечно, это книги, музыка, причем музыка разнообразнейшая — западноевропейская, русская, современная. Хотя, признаюсь, я все равно тяготею к классике. Когда-то я любил вдруг взять — и уехать. У меня было два любимых места — Павловский парк и кусочек леса, сейчас, к сожалению, застроенный коттеджами. Есть еще способ успокоить себя — чтение лекций, например. Преодолеваешь себя, сосредоточиваешься и вопреки всему успокаиваешься.

— Когда вы возглавили «Исаакиевский собор», какие задачи ставили перед собой? Все ли уже удалось реализовать?
— Задачи бывают ближне-, средне-, дальнесрочные. О последних говорить еще рано. Некоторые среднесрочные я решил, ближнесрочные приходилось решать иногда в течение недели или месяца, а иногда — мгновенно. Пришлось многому учиться. Я занимаюсь музейным делом в качестве менеджера. Без управления ученый и искусствовед могут заблудиться, им может не хватить воли. В самом начале я поставил перед собой довольно агрессивную задачу — увеличить оборот музея — и решил ее. Дело в том, что наш музей практически не получает средств из бюджета и вынужден полностью обеспечивать себя сам, к тому же еще и осуществлять реставрационные проекты.
В этом направлении мы используем все возможные ресурсы: наш музей работает по особому графику, потому что у нас есть летняя страда, когда мы должны заработать на зимнюю бескормицу. К сожалению, есть ряд законов, которые очень мешают жить и работать, но мы справляемся. С 1 мая последний объект музея будет закрываться в половине пятого утра, открываемся мы в 10 часов, на час раньше других, работаем до 11 вечера. В общем, стараемся делать все, чтобы аккумулировать необходимые средства на наши проекты, главное — на реставрацию.

— Если в нескольких словах сказать о 4-х соборах, входящих в Музей-памятник, что бы вы отметили в каждом из них?
— Начну с нашего «старичка» — Сампсониевского собора, его богатой истории уже 300 лет. Это удивительный и редкий для Петербурга образец архитектуры, прикладного и церковного искусства XVIII века. Второй по возрасту — Смольный собор, который всегда трудно жил, долго строился, неоднократно закрывался, и сейчас он переживает сложное время. Смольный собор совершенен снаружи и удивителен внутри: снаружи его строил Б. Ф. Растрелли, а интерьерами занимался В. П. Стасов. Исаакий — наш великан, он не нуждается в комментариях. В этом году исполнится 155 лет со времени окончания его строительства и освящения. Самый молодой — храм Воскресения Христова (Спас на Крови). Ему идет 106 год. У каждого собора свое лицо. Я до сих пор встречаю людей, которые не любят Спас и считают его образцом китча. Я с ними не согласен. Я вообще люблю все, что мне довелось сохранять. Это серьезные и значимые пять лет моей жизни. Подводя некоторые итоги, могу сказать, что 60 лет — это важный порог для мужчины. Хорошо, если есть любимый дом, в котором живешь, и дело, которому пытаешься служить. У меня такое дело есть.

 

Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~XWqkj