С любовью, издательство «Композитор • Санкт-Петербург»

17 Сентября 2020

С любовью, издательство «Композитор • Санкт-Петербург»

Продолжение беседы со Светланой Эмильевной Таировой. Начало: «Санкт-Петербургский Музыкальный вестник», № 5 (177), май 2020 г., и № 6–7 (178–179), июнь-июль 2020 г.

— Светлана Эмильевна, в прошлую нашу встречу мы затронули тему сотрудничества издательства с зарубежными парт-нерами. Упомянутые вами петербургские авторы и их произведения, поставленные на прославленных западных сценах, впечатляют своей «звездностью». Еще более впечатляет тот факт, что права на эти произведения, к счастью, остались в России, и это, безусловно, прямая заслуга издательства и его генерального директора — результат многолетней высокопрофессиональной работы и свидетельство безукоризненной деловой репутации. Но даже в ряду классиков музыкального Петербурга имя Сергея Прокофьева и информация об издании его сочинений прозвучали как нечто фантастическое. Ведь, насколько известно, все права на прокофьевские сочинения принадлежат его наследникам, то есть сосредоточены на Западе и реализуются там же. Тем не менее в каталоге издательства «Композитор • Санкт-Петербург» Прокофьев представлен максимально: клавиры опер и балетов, партитуры симфоний и музыки к спектаклям и кинофильмам, инструментальные концерты, фортепианные сонаты и миниатюры, «Петя и волк» (тоже в виде партитуры!). Насколько я смогла узнать, правами на прокофьевскую музыку в России обладает только одно издательство — ваше, и как вы уже отметили в нашей предыдущей беседе, правообладателем издательство стало в результате подписания договора с Serge Prokofiev Estate. Такие вещи сами собой не происходят, наверняка этому предшествовала длительная кропотливая работа? Не так ли?
— Увы, нет. Именно с Прокофьевым это был «счастливый несчастный случай». Но, как сказал Зигмунд Фрейд, «ничего не бывает случайного. Всё имеет первопричину». И у этой истории есть своя предыстория, начало которой относится к 1973 году. Это был очень знаменательный год для нашей культуры и науки: 27 февраля 1973 года Советский Союз присоединился ко Всемирной конвенции об авторском праве (Женевской конвенции) 1952 года, тем самым обязуясь соблюдать международные нормы охраны интеллектуальной собственности. (До этого момента произведения зарубежных авторов репродуцировались и исполнялись в СССР без всякого на то разрешения их создателей. То же самое происходило и с использованием за рубежом трудов, особенно научных, советских авторов.) Вслед за этим 16 августа 1973 года постановлением Совета министров СССР было создано ВААП — Всесоюзное агентство по авторским правам. Советским издательствам, журналам, театрам, кинотеатрам и концертным организациям, средствам массовой информации предстояло учиться жить и работать по новым правилам, а представителям вновь созданной организации — проводить длительную разъяснительную работу среди участников этого процесса.
В те годы я работала главным редактором музыкального вещания Петербургского (тогда еще Ленинградского) радио, и в один прекрасный день вместе с главными редакторами других редакций была приглашена в кабинет председателя Комитета по телевидению и радиовещанию на встречу с юристом ВААП Маргаритой Аркадьевной Воронковой, специально приехавшей из Москвы. По окончании встречи, во время которой она рассказывала о новых, еще не опубликованных правилах, Маргарита Аркадьевна изъявила желание ознакомиться с богатейшими фондами фонотеки Дома радио. И председатель комитета попросил меня показать Маргарите Аркадьевне фонотеку, ответить на ее вопросы и оказать ей всяческие знаки внимания. Знакомство с фондами продолжалось два дня, которые я неотступно находилась рядом с Маргаритой Аркадьевной. Это была очень милая образованная женщина, которая попутно дополнительно объясняла мне азы нового законодательства. Затем я проводила Маргариту Аркадьевну на «Красную стрелу», мы обменялись номерами служебных телефонов (об электронной почте и мобильниках никто не слышал) и расстались, поблагодарив друг друга за приятно и с пользой проведенное время.
Через три года я резко изменила свою судьбу — покинула радиокомитет, где проработала почти двадцать лет (сначала на телевидении, а затем на радио), и перешла в издательство, которое тогда называлось Ленинградским отделением Всесоюзного издательства «Советский композитор». Наши с Маргаритой Аркадьевной Воронковой пути больше не пересекались.
Прошло почти тридцать лет. В начале марта 2002 года ко мне с телефонной трубкой в руке вошла секретарь и сказала: «Вас просит Маргарита Аркадьевна Воронкова из Москвы». Конечно, я очень обрадовалась: 
— Маргарита Аркадьевна, дорогая, — закричала я в трубку, — как я рада вас слышать! 
— Светланочка, я тоже очень рада вас слышать, но, боюсь, радость покинет вас, когда вы узнаете о цели моего звонка. Дело в том, что сейчас я представляю в России интересы наследников Прокофьева. Не так давно старший сын Прокофьева Святослав Сергеевич, который живет в Париже, увидел в одном из парижских нотных магазинов ноты своего отца, изданные вашим издательством в прошлом году. Никакого разрешения на это наследники не давали, и никто у них такое разрешение даже не запрашивал.
— Какое разрешение, — начала оправдываться я, — мы всегда издавали сочинения Прокофьева, делали отчисления в ВААП, которое регулярно нас проверяло и никаких претензий к нам не имело.
— Совершенно верно, — ответила Маргарита Аркадьевна, — так было. Но с момента эмиграции наследников — первой жены и двух сыновей — права Прокофьева зарегистрированы во Франции и контролируются фондом Serge Prokofiev Estate.
— Но мы же об этом не знали, — пыталась я спасти ситуацию.
— Незнание закона не освобождает от обязанности его исполнения, — спокойно продолжала Маргарита Аркадьевна, — и я имею поручение предъявить вашему издательству претензию по бездоговорному использованию не принадлежащей вам интеллектуальной собственности.
Я прекрасно понимала, что если дело дойдет до суда, нам присудят неподъемный для нас штраф, и наше издательство просто прекратит свое существование.
— Что же нам делать? — почти рыдала я.
— Светланочка, помочь я вам ничем не могу. Единственное, что я могу для вас сделать, — это дать вам телефон Святослава Сергеевича в Париже, звоните ему и пытайтесь урегулировать ситуацию.
Оправданий нам не было, поэтому я два дня не могла решиться сделать этот звонок. Но отступать было некуда, и в конце концов я набрала парижский номер. К счастью, мне сразу же ответил очень приятный мужской голос, и я попросила к телефону Святослава Сергеевича.
— Я вас слушаю.
Я сразу же начала лепетать свои беспомощные оправдания и заверять, что мы очень хотим издавать Прокофьева в России на законных основаниях, готовы представить отчеты за бездоговорно изданные и проданные экземпляры, выплатить все причитающиеся суммы и очень просим заключить с нами договор на передачу прав.
— Я должен серьезно подумать. Я ничего не знаю ни о вашем издательстве, ни о вас.
И тут я рискнула произнести: 
— А я знаю о вас очень много уже почти пятьдесят лет. Моя мама и ваша мама провели вместе в одном бараке в поселке Абезь в Коми АССР, в знаменитых Воркутинских лагерях, целых пять лет. И они очень подружились. А когда в августе 1954 года моя мама вернулась из заключения, она очень много рассказывала мне о вас и о вашей маме.
Наступила долгая пауза. Мне казалось, что она длится вечно. Наконец Святослав Сергеевич нарушил молчание и спросил изменившимся, слегка дрожащим голосом:
— За что же ваша мама была арестована и что она вам рассказывала?
— Мои родители были арестованы в 1949 году по так называемому «ленинградскому делу». Моя мама, так же, как и ваша, была осуждена по хорошо известной в те годы политической 58-й статье — «шпионаж». Мне не было двенадцати лет, и я училась в пятом классе школы-десятилетки при Ленинградской консерватории. Когда после смерти Сталина мои родители были освобождены и вернулись домой, я уже окончила школу и поступила в консерваторию. Вернувшись, мама подробно расспрашивала меня о моей жизни без нее и в одном из разговоров попросила рассказать о программе, которую я играла на выпускном и вступительном экзаменах. Когда я упомянула «Мимолетности» Прокофьева, она спросила: «Кстати, а где сейчас Прокофьев, в Москве или где-нибудь за границей?» Я сначала онемела, а потом тихо сказала: 
— Мама, Прокофьев умер. В один день со Сталиным. 5 марта 1953 года. 
— Боже мой, какой ужас! — воскликнула она. — А Лина ничего не знает. Она будет убита. 
— Какая Лина? — спросила я.
— Жена Прокофьева, мать двух его сыновей, испанская певица Каролина (Лина) Льюбера, Лина Ивановна Прокофьева, с которой я прожила в одном бараке пять лет.
Я была потрясена. В старших классах школы нам рассказывали совсем про другую жену Прокофьева, соавтора нескольких либретто его опер, в том числе и оперы «Война и мир». При этом нам показывали бесконечно тиражируемую фотографию Прокофьева с женой — Мирой Александровной Мендельсон. Сегодня всем известны истории и Лины Льюберы, и Миры Мендельсон, но тогда для меня рассказ мамы был откровением.
А мама рассказала мне следующее. Когда ее после трех тюрем в Ленинграде и в Москве привезли в Воркутинский лагерь и привели в барак, где ей предстояло находиться десять следующих лет, на которые она была осуждена, ее потрясло количество женщин, буквально запихнутых в помещение. Это были ни в чем не повинные политзаключенные самого разного возраста, некоторые — совсем девочки. Все они были осуждены из-за своих мужей или из-за мужчин, которых они любили. Большинство из прибалтийских республик, но были и из других городов, в том числе из Москвы. Маму подвели к ее нарам. Напротив на таких же нарах сидела миниатюрная, изящная женщина необыкновенной красоты, которая выделялась среди всех каким-то королевским достоинством. Даже в робе она выглядела элегантно. «Будем знакомы, — сказала женщина и протянула маме руку. — Лина Прокофьева». Со слов мамы, Лина была прекрасно образована, говорила на шести языках. Они сразу подружились, много говорили о литературе, о музыке. Лина рассказывала о своих сыновьях и ни разу даже не упомянула имени мужа. То, что она жена Прокофьева — великого композитора, мама узнала много позже. Когда после каторжных работ женщин возвращали в барак, их единственным развлечением были устные рассказы. Наиболее образованные и начитанные пересказывали сюжеты любимых книг, другие обменивались любимыми кулинарными рецептами из прошлой жизни (у меня до сих пор дома хранится тетрадь с рецептами, которую мама привезла из лагеря). Лина в этих разговорах участия не принимала, зато она пела. Пела разные романсы на разных языках. Через какое-то время лагерное начальство даже разрешило Лине поставить в лагерном театре оперу. Лина выбрала «Сельскую честь» Масканьи. 
Лагерь был построен на болоте. И на его территории росло много морошки. Испанская певица обожала морошку, и они с мамой, когда было можно, ходили ее собирать.
Заключенным разрешалось написать «на волю» два письма в год, но «с воли» можно было писать без ограничения и даже отправлять посылки.
Сыновья Лины писали ей регулярно, присылали посылки и свои фотографии. По словам моей мамы, от их отца Лина писем не дождалась. Хочется надеяться, что в будущем, может быть, недалеком, вновь выявленные архивные документы опровергнут слова моей мамы и докажут, что письма к женщине, которая ради любви к нему приехала в СССР, была арестована, осуждена на двадцать лет и сидела за решеткой, всё же были им написаны, но по чьей-то неведомой нам злой воле не были вручены адресату. 
Через какое-то время после смерти Сталина за Линой неожиданно пришли, велели взять с собой необходимые вещи и увели. Все наблюдали за этой сценой с замиранием сердца: неужели ее выпустят на свободу? Но через три дня Лина вернулась обратно в барак, легла на свои нары и долго плакала. Оказалось, что к ней приезжали ее мальчики, и ей разрешили три дня пробыть вместе с ними в доме свиданий. Когда маму выпустили, Лина оставалась в лагере.
Лина Ивановна Прокофьева вышла на свободу через два года, но моей мамы уже не было в живых. Практически потеряв в тюрьмах и лагере зрение, она попала под машину и погибла 7 мая 1956 года.
Я закончила свой рассказ. Святослав Сергеевич молчал.
И вдруг неожиданно попросил: «Вы не могли бы всё, что вы рассказали, записать и прислать мне в письме?»
Еще немного помолчав, он добавил: «И напишите, что конкретно вы хотите издавать из сочинений Прокофьева».
Буквально через несколько дней я отправила в Париж письмо.
Через пять месяцев из фонда Serge Prokofiev Estate пришел договор, датированный 
20 сентября 2002 года, о передаче издательству «Композитор • Санкт-Петербург» права издавать в России сочинения Сергея Сергеевича Прокофьева. Договор этот действует по сей день.
Вот и вся история.

— Светлана Эмильевна, с трудом подбираю слова после всего того, что я сейчас услышала. Спасибо за этот рассказ — такой неожиданно очень личный и в то же время имеющий отношение к рубежным моментам в истории России и ее музыкальной культуры ХХ века. Спасибо за то, что поделились этой информацией, которая многие годы хранилась только в вашей семье и в кругу очень близких вам людей. Мне кажется, то, что сейчас прозвучало, подобно разрыву бомбы на экране немого кино. 
И так же, в тишине, должно быть осмыслено и до конца прочувствовано. Я благодарю вас за эту встречу, от которой щемит сердце. Сейчас почему-то есть желание обратиться к читателям и произнести многократно и повсеместно повторяемую фразу, которая, однако, никогда не потеряет своего эмоционального посыла: «Берегите себя и своих близких».
Беседовала 
Татьяна ХАЙНОВСКАЯ

Фотографии предоставлены издательством «Композитор • Санкт-Петербург».
Окончание следует.
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 8 (180), сентябрь 2020 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~RFyy2