Родительская суббота

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

18 Сентября 2020

Родительская суббота

Как родители наши жили, 
так и нам жить велели.
Из Словаря В. И. Даля

В традиционные Родительские субботы поминают родителей во Царствии Небесном. По правде говоря, неплохо придумано — в суете да круговерти земной не каждый день вспоминаешь тех, кому обязан жизнью. Но вот, когда сам достиг возраста «праотцов человеческих» — как не обратиться к памяти о первых шагах, сделанных тобой в этом мире — за руку с отцом или матерью?
Нынешний год — юбилейный и для моих родителей. Отцу, Райскину Генриху Натановичу, исполнилось бы 125! Матери, Райскиной Анне Ефимовне, — 120! С грустью думаю, что изрядно пережил их — не в последнюю очередь родительскими заботами, но и потому, что на долю наших отцов и дедов выпали беды и горести едва ли не апокалиптические.
Деда по линии отца не знал, но видел каждый день — профессионально рисованный карандашный портрет его (напоминавший гравюру по металлу) висел на стене. Помню, ребенком удивился, узнав, что сделан портрет отцом, — спросил: что же ты не стал художником? «Просто нас хорошо учили, — ответил, — в Воронежском, имени императора Петра I, Средне-техническом училище на Большой Дворянской, 8, да и дед твой Нота Райскин был в Воронеже известным гравером-типографом». Деда со стороны матери запомнил: в эвакуации в Куйбышеве (ныне Самаре) видел, как он молился, накрывшись талесом и листая священные книги, — он был, как теперь сказали бы, народным учителем (в начальной школе для еврейских мальчишек) в Сураже, городке на Брянщине. О бабушках что сказать? В семьях, где было по десять детей, — их удел предопределен. 
А учили отца действительно хорошо. Достаточно сказать, что из Средне-технического училища в советское время в Воронеже вырос ВУЗ, да и других дипломов будущему инженеру Г. Н. Райскину не потребовалось. Учили не только точным наукам и рабочим ремеслам (слесарному, токарному делу), но и гуманитарным предметам — истории, русской словесности… Отец часто декламировал наизусть своих любимых поэтов-земляков — Кольцова и Никитина. В нем жила душа артиста: не раз вспоминал он, что в 1918 году в Воронеже гастролеры из МХТ набирали молодежь в учебные группы при театре. И отец — ему шел двадцать третий год — был принят после испытаний, где он читал отрывок из поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод» и рассказ А. Чехова «Разговор человека с собакой» (рассказ этот стал коронным номером отца на домашних праздниках и дружеских застольях). Да только не до театра было в годы Гражданской войны. Судьба бросала отца в механические мастерские и мельничные комбинаты в Новороссии, в автомобильную роту Туркестанской дивизии Фрунзе… С последней связан красноречивый штрих эпохи: наркомвоенмор Лев Троцкий, инспектировавший дивизию, раздавал подарки ее командирам. Заведующему автомобильной ротой досталась коробка папирос с автографом «красного Бонапарта». Отец рассказал мне, что в начале тридцатых годов, не дожидаясь обысков, сжег опасный подарок. С середины тридцатых и до выхода на пенсию отец работал инженером во 2-м ГСПИ, проектном институте судостроения. 
Маму мы с сестренкой, двумя годами меня младше, узнали по-настоящему раньше, чем отца — вместе с оборонным институтом («почтовым ящиком») его эвакуировали сразу после начала войны в Омск. Нас, детей с мамой, уже где-то в августе вывезли на барже по Мариинской системе и каналу Москва — Волга в Куйбышев, где жили мамины сестры. Старшая из сестер была на фронте — военврач 2-го ранга, попала в один из «котлов» в осенне-зимние месяцы 1941-го (неподалеку от родины, на стыке Украины и России) и долго с отмороженными ногами выбиралась из вражеского окружения. Мама, врач, сразу стала работать в дерматологическом диспансере, по вечерам дежурила в госпитале для раненых. В обычную школу меня не взяли (не было и шести лет), а в музыкальную — спасибо маме — приняли, определив на десятилетия вперед мою судьбу, человеческую и профессиональную. Не устану повторять: моей «музыкальной мамой» стала первая учительница, ставившая перед нами — малолетками — на пюпитр рояля ноты детских пьес Прокофьева, Шостаковича, Бартока… Она же посоветовала маме (и всем родителям своих маленьких учеников) отвести детей на премьеру Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича — ее 5 марта 1942 года исполнил оркестр Большого театра под управлением Самуила Самосуда. Если бы все учителя так истово прививали с детства любовь к современному искусству!
Но прежде, чем попасть на премьеру Седьмой, я уже был — спасибо маме — на «Евгении Онегине» с Лемешевым и Норцовым, на балете «Тщетная предосторожность» (Большой театр эвакуировали в Куйбышев — «запасную столицу» в первые военные годы). А летом мы с сестрой гостили неподалеку, в Бе-зенчуке, — где работал на опытно-селекционной станции один из старших маминых братьев. Однажды, помню, ездили за молоком в близкое село. «Здесь, в Екатериновке, я начинала свою самостоятельную врачебную практику», — сказала мама и показала дом, в котором она жила. И только много позже, когда мы повзрослели, открыла правду о страшных годах «великого перелома». Окончив медицинский факультет Самарского университета, она в 1926-м стала внештатным ординатором университетской клиники, а в 1927 году была направлена врачом в село Екатериновка, где проработала до 1931 года. Врача, естественно, поселили в доме «справного» хозяина Ушакова (я даже запомнил его фамилию) — из тех крестьян-трудяг, которых скоро начнут безжалостно «раскулачивать». Рассказывая о том, как вмиг рушились созданные трудом нескольких поколений крестьянские дворы, как высылали «в места не столь отдаленные» тех, кто вспахал и своим потом полил эту землю, мама не могла сдержать слез. А нас, школьников, предостерегала не болтать лишнего о том, что услышали, — за это можно было поплатиться. 
В минуты же более светлые мама брала в руки гитару и напевала частушки, заимствованные или сочиненные ею вместе с медсестрами — товарками по «венотряду», который она возглавляла:

Микроб я очень страшный,
Холера-запятая.
Везде я нахожуся,
Где есть вода сырая.

Водица загрязненная —
Родная мне стихия.
Люблю я очень также
И овощи сырые.

Или назидательное:

Врач всегда умело лечит —
Знахарь лишь народ калечит.

По утрам из ванной, где отец брился, слышался Герцог из «Риголетто»:

Та иль эта — я не разбираю: все оне
Красотою, как звездочки, блещут!

Или Элеазар из «Дочери кардинала» («Иудейки») Галеви:

Рахиль, ты мне дана
Небесным Провиденьем…

Отец пел по-русски: еще не вошло в обычай петь «на языке оригинала», а я гадал, что же это за имя такое, Таилетта? И кто эти оне? Отец объяснил, что в дореволюционной грамматике местоимение множественного числа женского рода — оне, не они.
Но музыкальное воспитание наше в семье не ограничивалось этим домашним репертуаром. Родители водили нас с сестрой в театры, в филармонию… По возвращении в Ленинград я продолжил занятия в музыкальной школе. Ко дню рождения мне подарили абонемент в Большой зал Филармонии. Так в двенадцать лет я сделался филарманьяком! И услышал впервые прославленный оркестр под управлением Евгения Александровича Мравинского. И увидел живого Сергея Сергеевича Прокофьева в авторской ложе на премьере его Шестой симфонии! 
А еще раньше побывал на смешной и не совсем привычной опере Прокофьева «Дуэнья» («Обручение в монастыре») в Кировском театре — еще раз спасибо и родителям, и первой учительнице — 
научили не бояться новой музыки, приучили вслушиваться в нее… Однажды я услышал из «тарелки» — черного репродуктора на кухне — слова Бориса Александровича Покровского о «Вой-не и мире» Прокофьева; он сказал, что это «Евгений Онегин» наших дней. Как же было не пойти на такую оперу! Билеты в Малый оперный отец взял по моей просьбе — сам-то он, поклонник Шаляпина и Карузо, Собинова и Неждановой, — больше любил Верди, Чайковского, Мусоргского… А я в «музыкалке» — спасибо Антонине Васильевне Барабошкиной, педагогу сольфеджио, — 
научился любить какие-то «раскидистые», что ли, широкие, странно угловатые прокофьевские мелодии. Не всегда удавалось их спеть, зато когда выходило, испытывал двойное удовольствие — от необычной красоты музыкальных мыслей и от сознания преодоленного барьера. И тогда изумительные прокофьевские ариозо запоминались не хуже арии Ленского или каватины Розины! А как обидно было, когда гениальную оперу Прокофьева буквально затоптали в приснопамятном 1948 году вместе с любимыми симфониями Шостаковича!
Время было суровое не только для музыки — в 1952 году я собрался поступать в Ленинградский университет имени Жданова (вот уж парадокс! — имени автора того самого антимузыкального Постановления ЦК партии) на матмех. Спасибо секретарю приемной комиссии — отговорила; сказала, что я только напрасно потеряю время: борьба с «безродными космополитами» была в разгаре, приближалось пресловутое «дело врачей — убийц в белых халатах». И правда, маму уволили из кожно-венерологического диспансера, хотя она, смеясь, говорила, что ее пациенты не умирают. 
Спасибо судьбе и на этот раз — я поступил (не без приключений) в ЛЭТИ, который вспоминаю с нежностью и любовью, как… Лицей! Как университет — не только технический, но и гуманитарный. Там я познал нерасчленимость подлинной культуры на материальную и духовную: случалось, профессор, чьи лекции я слушал днем, вечером пел под мой аккомпанемент Эпиталаму Рубинштейна или «Благославляю вас, леса…» Чайковского — в техническом ВУЗе был… класс (кружок) сольного пения, где мне посчастливилось стать концертмейстером. И две студентки из кружка пели по моей инициативе дуэт Наташи и Сони из «Войны и мира»! Студентом ЛЭТИ я вместе со своими сокурсниками задумал стенную газету «Искусство всем» — мой первый редакторский опыт. 
А Филармония — снова спасибо родителям! — стала моей первой консерваторией. 
Здесь в стенных газетах «Слушатель» (Большой зал) и «Музыкальная жизнь» (Малый зал) появились мои первые рецензии; здесь нас любовно пестовали, учили «тайной свободе» музыки. И в декабре 1953 года премьеру Десятой симфонии Дмитрия Шостаковича мы восприняли как предвестие скорого освобождения от сталинского морока. 
«Благословенны те, кто поощрял нас в юности», — этими словами Марины Цветаевой завершу свое сыновнее приношение в Родительскую субботу.
Иосиф РАЙСКИН
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 8 (180), сентябрь 2020 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~YSIhr