«По ту сторону греха»

4 Декабря 2013

«По ту сторону греха»

«Достоевский — самый трудный и почти даже непередаваемый на сцене и на экране».
М. М. Бахтин

Спустя почти двадцать лет с момента создания балета «Карамазовы» Борис Эйфман вновь обратился к тому же художественному материалу. Возрожденная, обновленная (в плане хореографии, действующих лиц, сценических и технических возможностей) и философски переосмысленная постановка получила эффектное название «По ту сторону греха». Первое исполнение балета на сцене Александринского театра прошло 4 ноября.

Позволю себе поверить хореографу на слово и не сравнивать две постановки — есть задача более интересная: оценить искусность «перевода» с языка литературы на язык пластики. Перевод — это всегда создание нового, эквивалентного текста на другом языке. Эйфман, безусловно, создает пластический эквивалент романа. Но его перевод — вольный: пропуская, интерпретируя и даже добавляя смыслы, он позволяет себе сосредоточить внимание зрителя на нужных ему для воплощения общего замысла постановки моментах. И эти моменты — надрывы, аффекты, исступленное грехопадение и такая же исступленная добродетель, которые порой неотличимы друг от друга. Иногда эти надрывы пластически выражаются такими умопомрачительными поддержками и практически акробатическими трюками, что зритель поневоле перестает следить за развитием событий на сцене, а с замиранием сердца наблюдает за самоотверженностью эйфмановских танцовщиков. В эти моменты единство, непрерывность хореографического текста оказываются в восприятии зрителя, увы, разорванными.

«По небу лежит путь Создателя, земля живых лишь эхо его шагов, а тень его гонится за ним подземельями, спешит и не может сравняться с ним никогда, кроме мига полудня, когда трое — одно». Трое — это одно целое, когда речь идет о братьях, связанных кровными узами: небо — это Алеша, земля — Митя, подземелье — Иван. Их сущность на сцене доведена до абсолюта: Иван предстает в образе Великого инквизитора, Алеша — Христа, а Митя оказывается в буквальном смысле пойманным в паутину земных страстей и повисает в воздухе на многочисленных канатах в захватывающей дух мизансцене, которой оканчивается первое действие.

Когда Иван — образ в эйфмановской постановке абсолютно инфернальный — провозглашает вседозволенность, Алеша и Митя как бы меняются ролями. Митя, через страдания обретающий смирение, в своих мечтах венчается с Грушенькой, однако в реальности между ними — тюремная решетка. Алеша, познавший в себе карамазовщину, после исступленной сцены с узниками мертвого дома, срывающими с него рясу, оказывается в финале постановки на коленях у сброшенного ими же креста. Это крушение мира, светопреставление. Занавес опускается прежде, чем Алеша успевает донести крест до купола то ли церкви, то ли тюрьмы.

«По ту сторону греха» — это полуторачасовое исследование природы греха, и только греха. Михаил Бахтин писал: «Передать Достоевского в театре и в кино исключительно трудно. А полифонию, как таковую, в сущности, передать нельзя. Поэтому сцена и экран дают только один мир и с одной точки зрения. А у Достоевского много миров с разных точек зрения». В новом балете нет места лишним героям, нет места дополнительным смыслам, природа каждого из братьев с самого начала определена ясно и безусловно. Полифоничность, то есть многоголосие, романа Достоевского превращена в монолог — монолог Эйфмана. Тем не менее монолог этот, пусть иногда «торопливый и неясный», хочется прослушать, то есть просмотреть, еще раз. Чтобы уже не отвлекаться на зрелищные сцены, чтобы не сравнивать невольно хореографический текст с текстом литературным. Чтобы, отвлекшись от всего этого, разглядеть живую человеческую душу, которая стремится искупить свои грехи, но так и зависает в пространстве «меж великим прощением и собственным терзанием».

Евгения Цветкова
Источник:  http://www.nstar-spb.ru
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~GHKzU