Он был прирожденным ансамблистом и — великим идеалистом

16 Сентября 2013

Он был прирожденным ансамблистом и — великим идеалистом

Его послужной список внушителен — заслуженный артист России, кандидат искусствоведения, доцент, заведующий кафедрой методики и специального фортепиано, председатель Учебно-методического объединения (так, кажется, расшифровывается жуткая аббревиатура УМО). Еще более внушителен список его прошлых заслуг — достаточно сказать, что в смутную эпоху перемен он дважды (!) фактически возглавлял консерваторию, будучи исполняющим обязанности ректора. Он был постоянным организатором научных конференций, членом жюри множества престижных конкурсов, выполнял немыслимое количество организационной работы. А для всех его близко знавших людей — коллег и учеников — он был просто незаменимым человеком. Простым, чутким и душевным, готовым поддержать и ободрить в трудную минуту, выслушать внимательно и посоветовать, что делать. И наконец, для многочисленных его партнеров по ансамблю и многочисленных слушателей он был тонким и чутким музыкантом, чью игру отличали мастерство и безупречный вкус, забытая уже сегодня культура звучания. Не зря он учился концертмейстерскому мастерству у выдающейся пианистки Софьи Борисовны Вакман.
Во внезапности его смерти есть что-то чудовищное. Сознание отказывается верить в это, этого не может быть. Казалось, еще вчера он собирал последнюю перед летними каникулами кафедру и, нарушая официальный регламент, уговаривал всех послушать восхитивший его доклад студента (!) пятого курса о 31-й и
32-й сонатах Бетховена: «Это гениально! Вы такого больше не услышите!» Еще вчера он слушал зачеты и экзамены, обсуждая их в привычной для всех мягкой манере, находя, за что похвалить каждого студента: «Ведь это так важно!» Еще вчера он был полон творческих планов. Еще вчера можно было с ним спорить и шутить, можно было слышать его игру и речь, можно было подтрунивать над его вечным желанием обходить острые углы и восхищаться его мудрым умением разрешать неразрешимые конфликты…
Он был удивительно гармоничен — и в жизни, и в игре на фортепиано. Не зря он был замечательным концертмейстером и ансамблистом, тонко чувствующим дыхание певиц, которые расцветали, находясь с ним на сцене. Его любимые композиторы — Рахманинов, Метнер, Чайковский — раскрывали в его исполнении красоту и тепло своей души, акварельную тонкость звуковой палитры и прозрачное совершенство формы. Наверное, все дело в том, что и в жизни, и в музыке он был прирожденный ансамблист и — великий идеалист. Верил, что все узлы можно развязать и все противоречия разрешить мирным путем. Увлекался смешными эзотерическими рекомендациями, которые в его интерпретации приобретали вид простых и непреложных нравственных законов: «никогда не делай никому плохо, не думай ни о ком плохо, не смотри на плохое, не слушай плохое и не думай плохо о себе — и тогда мир внутри и снаружи тебя гармонизуется и все будет получаться». Так в шуточной новогодней беседе он сформулировал свое кредо — «Правило пяти обезьян».
 — Дмитрий Николаевич! — как-то сказала ему я, — да вы — великий психолог! Может, поделитесь секретом вашего умиротворения?
 — Обязательно поделюсь. На следующей кафедре.
Последние его слова, адресованные коллегам, были тревожны и печальны: «Мы входим в зону турбулентности. И не все из нее выйдут. Нам будет очень трудно, но потом — хорошо». Мы и не знали, как он был прав… Сегодня мы можем только вспоминать его и чувствовать, как нам его не хватает.

 

Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~v1tD0