Вспоминая Бориса Штоколова (к 80-летию со дня рождения)

13 Мая 2010

Вспоминая Бориса Штоколова (к 80-летию со дня рождения)

В истории Мариинского театра немало выдающихся певцов, вписавших яркие страницы в его летопись. Но лишь немногие удостоились стать подлинными символами Мариинки: Осип Петров, Николай Фигнер, Иван Ершов, Федор Шаляпин, Николай Печковский, Константин Лаптев… К этой плеяде относится и имя Бориса Штоколова. Более 30 лет отдал Штоколов Мариинскому театру, где стал подлинным лидером труппы.

Завораживающая красота его «русского баса», редкое сценическое обаяние, артистизм, музыкальность, самобытность созданных им образов Сусанина, Годунова, Досифея, Демона, Руслана, Галицкого, Гремина и других принесли ему широчайшую известность в стране и за рубежом.

Не случайно, когда чикагская Лирик-опера ставила в 1969 году «Хованщину», на партию Досифея был приглашен Штоколов. Постановщик спектакля Николай Бенуа, послушав тогда Штоколова на репетиции, сказал ему:

 — Я такого Досифея не слыхал никогда. Пой и играй, как хочешь…

Все шесть спектаклей были приняты публикой восторженно.
«Штоколов, — писала «Нью-Йорк таймс» в рецензии на чикагскую постановку, — великолепный художник, обладающий басом исключительно мягкого тембра». Другая американская газета писала: «Вот великий бас, имеющий в своем распоряжении безупречную технику. Борис Штоколов входит во внушительный по своим размерам список великих русских басов недавнего прошлого».

С 1959 года Штоколов солист Мариинского театра, где он на протяжении трех десятилетий создал галерею ярких образов в операх русских и зарубежных композиторов.

Искусству Штоколова были присущи монументальность, эпический размах и в то же время —
естественность сценической жизни образов, искренний лиризм, задушевность исполнения. Свой голос, свое амплуа Штоколов определял как «лирический бас», подчеркивая лирико-эпическую направленность своего искусства. Действительно, лиризм — коренная черта не только артистической индивидуальности, но и личности самого артиста с его склонностью к элегичности, мечтательности и грусти. И своим голосом певец наиболее ярко и выразительно передавал именно эти состояния человеческого духа. Вот почему, если пение Шаляпина ассоциируется, на мой взгляд, с суровыми красками зимней ночи, светящимся пламенем лучины, мощным бурлацким порывом, штоколовский голос, штоколовская кантилена созвучны созерцательному лиризму чеховской степи, пейзажам Левитана и Шишкина, поэзии Некрасова, Кольцова, Есенина…

Штоколовская красота тембра, штоколовская кантилена, штоколовская мягкость звуковедения давно обрели право на жизнь при сравнении лучших басов современности. Голос певца отличался удивительной ровностью, волнующей проникновенностью, пластичностью звуковедения, гармонией слова и мелодии — отличительными качествами русской вокальной школы. «”Школа”, — говорил

С. Я. Лемешев, — понятие не техническое, а художественное».
Сама исполнительская манера певца, весь комплекс качеств певца-актера как нельзя более содействовали ощущению силы и мощи. Правда, это ощущение вокальной мощи заключалось не в силе голоса певца как таковой, а в самом характере звучания тембра. Эта своеобразная «тембровая мощь», которой Штоколов прекрасно владел, ощущалась в рокочущих переливами звуков красках голоса, металлически ярких и кристаллически насыщенных, вызывавших ассоциативное ощущение сверкания кристаллов в монолитной глыбе.

Над образом Бориса Годунова в опере Мусоргского Штоколов работал всю жизнь. Он пел Бориса и в редакции Римского-Корсакого, и Шостаковича, и в обеих авторских редакциях. Артист создал монументальный образ, запечатленный в памяти красотой пения, психологизмом и выразительностью сценического претворения.
Одно из лучших созданий Штоколова — образ Ивана Сусанина в одноименной опере М. Глинки, шедшей в 70-е годы в отличной от нынешней редакции. Здесь выразительность пения, техническое мастерство певца проявлялись во всем совершенстве. Мне не приходилось слышать другого баса, который бы с таким совершенством и блеском овладел бы труднейшими фиоритурными пассажами Глинки в той же «Жизни за царя». и особенно в партии Руслана в «Руслане и Людмиле» — партии, ставшей камнем преткновения для самого Шаляпина. Штоколов с подлинным белькантовым блеском справлялся с этой «басовой колоратурой».

Работы над образами русской оперной классики, по сути, подготовили Штоколова к концертной деятельности, где он проявил себя подлинно великим исполнителем народной песни, русского романса.

«Это был человек необыкновенного обаяния, редкой доброты и чистоты, — признавался Е. Нестеренко. — Я еще мечтал поступить в консерваторию, а он уже пел, и я восхищался его голосом, его пением. Он по-дружески встретил меня в театре в начале моей карьеры, и я помню, всегда буду это помнить…»

«С уходом его из театра, —  говорил в беседе с центральным телевидением Валерий Гергиев, — обнаружился и возник скорее вакуум. Штоколов был тем певцом, который соединял труппу театра с миллионами любителей музыки вообще, мелодией вообще, песней вообще. Это делало его явлением в жизни театра».

«Его неоднократно сравнивали с Шаляпи-ным, — писала в «Огоньке» И. Архипова, —  такое же обилие красок, столь же богатый и разнообразный материал… Выражение “петь с душой” как нельзя лучше подходит именно к нему. Он пел с душой, с огромной душой, превосходно чувствовал зрителя, непревзойденно общался с залом. Он умел воздействовать на него, задевая какие-то особенно важные чувства…»

С исключительным мастерством, задушевностью и интонационным богатством исполнял Штоколов произведения современных композиторов — Шостаковича, Хренникова, Свиридова, Новикова, Мокроусова, Френкеля, Пахмутовой, Баснера, Петрова, высоко ценивших его исполнительское мастерство. Его голос звучал по всей России, и Россия любила его.

Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~AbKCa