Все-таки мы сотворили чудо…

16 Апреля 2010

Все-таки мы сотворили чудо…

А за мною, тайной сверкая
И назвавши себя «Седьмая»,
На неслыханный мчалась пир,
Притворившись нотной тетрадкой,
Знаменитая ленинградка
Возвращалась в родной эфир.
Анна Ахматова

Вспоминает Ксения Маркьяновна Матус, увы, тоже покинувшая нас участница легендарного исполнения Седьмой симфонии Шостаковича в блокадном Ленинграде, последняя из «могикан» — постоянных музыкантов оркестра, созданного в 1942 году К. И. Элиасбергом.
 — До войны я училась в консерватории. В июне 1941 года нас, студентов, отправили, как обычно, на летний филармонический сезон в Мариуполь. Мы приехали туда 20-го, пока устро-
ились, пока освоились… Через два дня утром выходим на репетицию. Дирижировал Исаак Альтерман. Он взял Четвертую симфонию Чайковского. Взмахнул палочкой, мы несколько тактов проиграли, как вдруг вбегает инспектор оркестра: «Хватит играть! Война!» Альтерман: «Не мешайте нам работать». Тот снова: «Прекратите работу! Война, вам говорят…»

Мы все бросили, спустились вниз… А по улице уже целые колонны солдат идут на вокзал… Прошло довольно много дней, прежде чем и нам дали вагон. Поезд шел очень медленно, мы всю дорогу смотрели в окно, и вдруг — самолет со свастикой, обожженный, еще дымится, лежит почти у самого полотна… До сих пор помню, какое отвращение накатило. А в голове одно — боже мой, что будет с нами?..

…Из Ленинграда консерваторцев часто посылали рыть окопы, а когда наступила зима, мы убирали снег… И вот однажды по радио — оповещение: всех музыкантов, оставшихся в городе, просят явиться в Дом радио на регистрацию, собирается оркестр. Я хватаю инструмент, а он весь позеленел, дую — не играет… Бегом к мастеру. Вхожу в комнату (двери тогда почти всюду были открыты) — он сидит за столом, весь закутанный. Сбоку — кресло, а на нем какой-то мех, то ли муфта, то ли шапка…

 — У меня гобой не играет, — говорю.
 — Ну, давай, посмотрю. Завтра приходи, я тебе все сделаю.
 — Сколько я вам должна? — спрашиваю.
 — Миленькая, — говорит, — мне ничего не надо. Принеси мне только… кошечку. Это лучше куриного мяса.

Да где ж было ее взять? Ни кошек, ни птиц, ни собак в городе не осталось. Все было съедено.

Когда я пришла на радио, мне в первую минуту стало страшно. Я увидела людей, музыкантов, которых хорошо знала… Кто в саже, кто совершенно истощен, неизвестно во что одет… Не узнала людей. Чуть поздоровее были те, кого вызывали с фронта, они все-таки получали какие-то пайки.

На первую репетицию оркестр целиком еще не мог собраться. Многим просто не под силу было подняться на четвертый этаж, где находилась студия. Те, у кого сил было побольше или характер покрепче, брали остальных под мышки и несли наверх. Репетировали сперва всего 15 минут. И я должна сказать сразу: если бы не Элиасберг, не его напористый, героический характер, никакого оркестра, никакой симфонии в Ленинграде не было бы. Хотя он тоже был дистрофиком, таким же голодным, как и мы, его из «Астории» на репетиции привозили на саночках. Помню, как на первой репетиции он сказал: «Ну, давайте…», поднял руки, а они — дрожат… Так у меня и остался на всю жизнь перед глазами этот образ, эта подстреленная птица, эти крылья, которые вот-вот упадут, и он упадет…

Вот так мы начинали работать. Понемножку набирались силенок. А 5 апреля 1942 г. в Пушкинском театре состоялся наш первый концерт. Мужчины надевали на себя сперва ватники, а потом уже пиджаки. Мы тоже под платья надевали все подряд, чтобы не замерзнуть. А публика? Не разобрать было, где женщины, где мужчины, все замотаны, запакованы, в варежках, воротники подняты, только одно лицо торчит… И вдруг Карл Ильич выходит — в белой манишке, чистейший воротничок, в общем, как первоклассный дирижер. Руки у него в первый момент опять задрожали, ну а потом пошло… Концерт в одном отделении сыграли мы очень прилично, никаких «киксов» не было, никаких заминок. Но аплодисментов мы не слышали — все же были в варежках, мы только видели, что весь зал зашевелился, оживился…

После этого концерта мы как-то разом воспрянули, подтянулись: «Ребята! Наша жизнь начинается!» Пошли настоящие репетиции, нам даже дали дополнительное питание, и вдруг — известие, что на самолете, под бомбежками, к нам летит партитура Седьмой симфонии Шостаковича. Организовали все моментально: партии расписали, набрали еще музыкантов из военных оркестров. И вот, наконец, партии у нас на пультах и мы начинаем заниматься. Конечно, у кого-то что-то не получалось, люди обессилены, руки отморожены… Наши мужчины работали в перчатках с отрезанными пальчиками… И вот так, репетиция за репетицией… Мы брали партии домой, чтобы выучить. Чтоб все было безукоризненно. К нам приходили из Комитета по делам искусства, какие-то комиссии постоянно нас слушали. А работали мы очень много, параллельно ведь приходилось учить и другие программы. Помню такой случай. Играли какой-то фрагмент, где у трубы соло. А у трубача инструмент на коленке стоит. Карл Ильич к нему обращается:

— Первая труба, почему вы не играете?
— Карл Ильич, у меня нет сил дуть! Нет сил.
— А вы что, думаете, у нас есть силы?! Давайте работать!
Вот такие фразы и заставляли весь оркестр работать. Были и групповые репетиции, на которых Элиасберг к каждому подходил: сыграйте мне это, вот так, вот так, вот так… То есть, если бы не он, повторяю, никакой симфонии не было бы.
…Наконец подходит 9 августа, день концерта. В городе, по крайней мере в центре, висели афиши. И вот еще одна незабываемая картина: транспорт-то не ходил, люди шли пешком, женщины — в нарядных платьях, но эти платья висели, как на распялках, велики всем, мужчины — в костюмах, тоже будто с чужого плеча… К филармонии подъезжали военные машины с солдатами — на концерт… В общем, в зале оказалось довольно много народа, а мы ощущали невероятный подъем, потому что понимали, что сегодня держим большой экзамен.

Перед концертом (зал-то не отапливался всю зиму, был ледяной) наверху установили прожекторы, чтобы согреть сцену, чтоб воздух был потеплее. Когда же мы вышли к своим пультам, прожекторы погасили. Едва показался Карл Ильич, раздались оглушительные аплодисменты, весь зал встал, чтобы его приветствовать… И когда мы отыграли, нам аплодировали тоже стоя. Откуда-то вдруг появилась девочка с букетиком живых цветов. Это было  так удивительно!.. За кулисами все бросились обниматься друг с другом, целоваться. Это был великий праздник. Все-таки мы сотворили чудо.

Вот так наша жизнь и стала продолжаться. Мы воскресли.
Шостакович прислал телеграмму, поздравил нас всех. А спустя 30 лет, 9 августа 1972 года, наш оркестр вновь получил телеграмму от Шостаковича, уже тяжело больного и потому не приехавшего на исполнение:
«Сегодня, как и 30 лет назад, я всем сердцем с вами. Этот день живет в моей памяти, и я навсегда сохраню чувство глубочайшей благодарности к вам, восхищение вашей преданностью искусству, вашим артистическим и гражданским подвигом. Вместе с вами чту память тех участников и очевидцев этого концерта, которые не дожили до сегодняшнего дня. А тем, кто собрался сегодня здесь, чтобы отметить эту дату, шлю сердечный привет.
Дмитрий Шостакович».

Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~nyfph