Праздник Стравинского в Экс-ан-Провансе

28 Сентября 2010

Праздник Стравинского в Экс-ан-Провансе

Пленительный рисунок фестиваля — китайский эстамп «Соловья» (по сказке Андерсена). Оперный дебют Стравинского дает постромантический русско-европейский образ Востока. Здесь смешаны импрессионистские тона пейзажа Дебюсси с палитрой национальной школы, прежде всего оркестровыми красками и прихотливой нежностью вокальных узоров Римского-Корсакова, а также «Жар-птицей» самого Стравинского. «Соловей» слышит и голос русского авангарда: театр маски и стилизации, поиск новой театральности (Мейерхольд и др.) и примат визуального начала: «Музыку недостаточно только слышать, ее также нужно видеть» (Стравинский). Картинно-живописный принцип драматургии с орнаментикой линий выдает модерн в духе «Мира искусства». Главное — гротеск и остранение, открывающие занавес театра представления ХХ века.

Маленькая китайская шкатулка «Соловья» хранит секрет, поиск русской оперы, который тонко понял и продолжил Робер Лепаж. Его спектакль (копродукция Экса, Торонто, Лиона и Амстердама) — праздник театра поэзии и мечты. Здесь разыгрывается сказочная опера, чей декоративный облик причудлив и обманчив. Эстетизированный Китай — воспоминание об эффектной премьере Русских сезонов Дягилева (1914, Гранд-опера, Париж). Однако в отличие от новаторского замысла Дягилева и Бенуа, а также известной постановки Мейерхольда—Головина (1918, Мариинский театр) Лепаж не строит действие на разъединении ролей (поющие, танцующие и мимирующие персонажи). Канадский режиссер находит музыкально-театральный синтез в древнем искусстве Востока (Китай, Япония, Бали): театр теней и марионеток, управляемых солистами, хором и специальной группой кукловодов. Особый шарм придает место действия — бассейн (70 000 литров воды в оркестровой яме вынудили музыкантов перебраться на сцену). Зеркальная поверхность пруда с одиноким деревом на берегу — совершенный образ китайской поэзии, вряд ли возможный на обычной сцене. Вода отражает таинственные переливы красок, изысканную пластику персонажей, роскошные уборы и костюмы. Погруженные в воду до пояса актеры поют, сливаясь с движениями марионеток-дублеров. Вместе со скользящими лодочками, играющими драконами и пугающим скелетом Смерти на ложе Императора (впечатляющие Светлана Шилова и Илья Банник) они творят волшебство театра. Его условность получает в «Соловье» лирическое преломление в образе Рыбака (проникновенный Эдгарас Монтвидас): он созерцает и комментирует события. Сама динамика действа (кульминация — шествие придворных во главе с Императором) приобретает на воде утонченный и тревожный смысл: за фарфоровой игрушечностью, изысками «китайщины» таится драма. На лаковые шкатулки, вазы и лица ложатся тени символистского рока. Его присутствие в опере (образ Смерти) снимается появлением Соловья, песня которого — вершина действия. Единственный персонаж, парящий над водой, нашел идеальное воплощение в хрустальном голосе Ольги Перетятко.

Вместе с оркестром Лионской оперы под руководством Кадзуши Оно певица стала бриллиантом в китайской короне вечера под названием «Соловей и другие басни». В его стильную драматургию (интендант фестиваля Бернар Фокрулль) включилось первое отделение из других сочинений раннего Стравинского: Три пьесы для кларнета (рефрен отделения), «Прибаутки», «Кошачьи колыбельные», «Два стихотворения на стихи Бальмонта», «Подблюдные, четыре русские крестьянские песни» и «Байка про Лису, Петуха, Кота да Барана» («Ренар»). Театр теней и бассейн удачно объединили программу.

Другие «сказки» постановщиков разыгрывали фамильные истории Кристофа Лоя («Альцеста») и Дмитрия Чернякова: его «Дон Жуан», открывший фестиваль, вызвал повышенный интерес. Изощренный детектив, условно «Большая интрига Большой семьи», придуман здорово (драматург Алексей Парин). Сюжет превращен в хронику событий, разделенных разным временем: об этом сообщает резко падающий занавес с титрами. Из них следует: Дон Жуан (Бо Скофхус) — муж донны Эльвиры (Кристина Ополайс), кузины донны Анны (Марлис Петерсен), которая имеет дочь от первого брака Церлину (Керстин Авемо) и нового жениха Оттавио. Все происходит в респектабельном буржуазном интерьере дома (красивая сцена ручной выделки) главы семьи Командора (Анатолий Кочерга), у которого проживает родственник Лепорелло (Кайле Кетельсен). Заданная семья (не все связи прописаны ясно) — модель общества: богатый, влиятельный Командор, манипулятор Лепорелло, истеричка-нимфоманка Анна, гей Оттавио, комплексующая Эльвира, фраппирующий подросток Церлина, брутальный Мазетто — жених Церлины, выбранный в знак протеста (видимо, из прислуги дома). Они выдавливают не вписывающегося Дон Жуана. Его серенада из 2-го акта — пик отчаяния: кружение с поднятыми руками взывает к отклику.

онконформист с расстроенной психикой и растрепанным внешним видом — смесь персонажа вестерна и героя Марлона Брандо из «Последнего танго в Париже» Бертолуччи. Случайная стычка с Командором (падая, тот умирает от неудачного удара о книжный шкаф) дает толчок интриге, приводя к сердечному приступу и галлюцинациям: Дон Жуану несколько раз мерещится Командор. На самом деле идет травля под руководством Лепорелло. Розыгрыш понятен, но режиссер педалирует вторжениями в партитуру: утвердительное «да» Командора (приглашение Дон Жуана на ужин) передано Лепорелло, чей крик ужаса в финале в свою очередь переходит к Дон Жуану.

В финале герой опять хватается за сердце, но не умирает и не переходит в новое измерение. Оттавио благодарит дублера, сыгравшего роль Командора, и вновь собравшиеся родственники (реприза спектакля) уходят из дома. Семья разваливается на ходу: Эльвира, сменив элегантный наряд на куртку с шапкой, кружится а-ля Дон Жуан, на очереди Церлина, над которой издевается Лепорелло. Катастрофа — лейтмотив постановки, 1-й акт которой смотрится с напряжением, а 2-й тормозится. Работа с актерами виртуозна (выделю новую трактовку Лепорелло и Церлины, чья сцена с Дон Жуаном — событие).

Жаль, что кинематографичность хроники прерывает дыхание музыки, а Фрайбургский барочный оркестр во главе с Луи Лангре не впечатляет (в отличие от работы Айвора Болтона с этим же коллективом в «Альцесте»). Странная семья — показательно странный спектакль. «Гений чувственности» не современен. Героев нет. Не нужно больше отвечать перед вечностью за вдохновение мига. Эпоха постмодерна отражена в представлении режиссера, играющего с автором и наблюдающего за ним. Матрица первоисточника лишь миф, повод для анализа ситуации человека в сегодняшнем мире. Серенада потерянного Дон Жуана необычна, но в памяти звучит прекрасная песня Соловья.

Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~RXc0Y