Ненарушаемая связь. К 70-летию Александра Смелкова

4 Февраля 2020

Ненарушаемая связь. К 70-летию Александра Смелкова

Она еще не родилась,
Она — и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.
О. Мандельштам

В стихотворении Осипа Мандельштама латинское название Silentium (молчание, тишина) — символ той морской пены, из которой родилась Афродита, синоним той «первоначальной немóты», из которой рождается поэзия, возникает музыка. 

Да обретут мои уста
Первоначальную немóту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста! 

Немногим — истинным поэтам — дано преодолеть непреложность библейского суждения: «Слово изреченное есть ложь». Немногим музыкантам удается облечь слово в музыкальные одежды так, чтобы в складках их слово не затерялось, чтобы одежды подчеркнули красоту поэтических форм.
Cледовать ли печальному совету Фёдора Тютчева, высказанному в стихотворении с тем же самым названием Silentium: «Молчи, скрывайся и таи / И чувства и мечты свои…/ Мысль изреченная есть ложь. / Взрывая, возмутишь ключи, — /Питайся ими — и молчи»?
Или отважиться — на соперничество, нет, на сотворчество, которое одно только (если удалось, конечно) и может принести плоды? 
Александр Смелков чуток к поэзии. Обращаясь к одному и тому же поэту — к Тютчеву, например, — избирает всякий раз тот путь музыкального претворения, который созвучен именно этим стихам. Так, шубертианство вокального цикла «Утро» уступает место по-рахманиновски полнозвучной стихии триптиха «Гроза».
Со страниц «Тени Велимира» — «поюнного зороля творений Хлебникова» — встает, словно омытый волнами музыки, облик первооткрывателя глубинного смысла «самовитого» слова. Не случайно свидетельство чуткого современника: «Хлебников никогда ничего не ”выдумывал”, не ”изобретал”. Он открывал» (О. Брик). И музыка Смелкова помогает осуществить мечту великого поэта-«поюна» — обратиться «через голову правительства рассудка» к «бурному народу чувств», к «сумеркам души». Если в вокальном цикле «Облака» на стихи советских поэтов разлит ровный свет, господствует «разум дневной, солнечный» 
(«И откуда-то, издалека, вереницей плывут облака…»), то в «Тени Велимира» композитор повинуется, говоря словами Хлебникова, «ночному, звездному разуму» («Облакини плыли и рыдали над высокими далями далей…»). 
И конечно же, впереди «будетлянина», «путейца языка» (так называл себя сам Хлебников) — народ-языкотворец: «А что-то в поле да здучит-грючит? Да здучат-грючат три сестры в поле…». Три русские баллады мостят дорогу к простой и бесхитростной Песне Дуни из оперы «Станционный смотритель», а она, в свою очередь (словами автора либретто Альбины Шульгиной), напоминает о «звездных сумерках», о «звездном языке» поэта («В черном небе, черной ночью будут звезды нам сиять»). 
Остановимся перед пьесой с двойным авторством: Бетховен — Смелков. «Сонет Шекспира». Достаточно бросить взгляд на первые такты произведения, чтобы понять, что перед нами необычный (хотя и небеспрецедентный) опыт. Первая часть Сонаты до-диез минор, 
соч. 27, № 2 (знаменитой «Лунной») Бетховена аккомпанирует монологу баритона — Сонету № 30 Шекспира «Когда на суд безмолвных, тайных дум» в переводе С. Маршака (тотчас вспоминается «Аве Мария» Баха — Гуно, «религиозная мелодия», сопровождаемая до-мажорной прелюдией из I тома «Хорошо темперированного клавира»). Вокальная строка Смелкова пребывает в гармонии — и в буквальном, и в переносном смысле — с фортепианным сопровождением.
Александр Смелков — автор шести опер — 
и в камерной музыке тяготеет к ансамблевым формам. Это и инструментальный ансамбль, поддерживающий певческие голоса, продолжающий их, контрапунктирующий с ними. Это и лирические диалоги вокалистов в «Пяти стихотворениях Владимира Набокова», и молитвы, возносимые словами или без слов в камерной кантате «Пресвятая Мария» на стихи армянских поэтов. Вплотную к сценическому жанру приближается кантата-мистерия «Сирень» для полного набора голосов (сопрано, меццо-сопрано, тенора, баритона и баса) и фортепиано. Здесь композитор выступает в роли либреттиста, использующего стихи и фрагменты стихов Константина Романова и Марины Цветаевой и выстраивающего драматургию цикла. Лирические, пейзажные этюды К. Р. и его же «римские сцены», живописующие мученичество Св. Себастьяна, противостоящего могущественному цезарю, обрамлены и прослоены строфами Цветаевой из ее стихотворного диптиха «Отцам». Мистериальность кантаты — в совмещении-сопряжении далеких веков, в явно прочитываемой аллюзии на героическую, мученическую судьбу поколения, сметенного революционным вихрем, изгнанного из России.

Поколенью с сиренью
И с Пасхой в Кремле, 
Мой привет поколенью
По колено в земле <…>

До последнего часа
Обращенным к звезде — 
Уходящая раса,
Спасибо тебе!

Масштабность замысла кантаты не могла не подтолкнуть композитора к созданию оркестровой версии произведения, премьера которой еще впереди.
Положенный на музыку венок стихотворений Марины Цветаевой (вокальный цикл «Час души»), пожалуй, с наибольшей рельефностью выявляет принципы подхода Смелкова к поэтическому слову. Здесь можно встретить и строфические формы, и верность своевольному цветаевскому синтаксису. Но явственно и стремление композитора «разомкнуть» строфу, найти собственный ритм музыкальной фразы («встречный ритм», по замечательно точному определению Е. А. Ручьевской). Интуитивно или осознанно композитор следует глубокому наблюдению Б. В. Асафьева, считавшему, что «вокальные жанры возникают и развиваются не из родственности, а из соперничества интонаций поэзии и музыки». Порой это соперничество может выражаться в контрасте — 
эмоциональном, динамическом — между вокальной партией и аккомпанементом. Но удивительным образом гармония целого возникает из единства противоположностей.
Открывающий «Час души» эпиграф Смелков заимствует из собственного вокального цикла «Из Рильке». Нельзя было лучше почтить дружбу двух великих поэтов. Нельзя было лучше — самим названием эпиграфа «Ранний Аполлон» — воздать должное юной Цветаевой («Моим стихам, написанным так рано, / Что и не знала я, что я — поэт…»).
А если к ним добавить еще и третий вокальный цикл «Ноктюрны» на стихи Райнера Марии Рильке), то перед нами возникнет своеобразный музыкально-поэтический мегацикл!
Иосиф РАЙСКИН

Поздравляя Александра Павловича Смелкова с 70-летием, вспоминаю, как десять лет назад музыканты Мариинского театра Эдем Умеров, Наталья Евстафьева, Жанна Афанасьева, Ирина Соболева почтили 60-летие композитора, чьи оперы («Братья Карамазовы» и «Станционный смотритель») шли на сцене театра. 
В Доме композиторов состоялся концерт, в котором прозвучали и «Пять стихотворений Владимира Набокова», и «Час души» на стихи Райнера Марии Рильке и Марины Цветаевой, и «Гроза» на стихи Фёдора Тютчева, и «Сонет Шекспира». К мариинским солистам тогда присоединился Павел Егоров, исполнивший пьесы из фортепианного «Детского альбома», а Николай Мартон читал стихи Смелкова разных лет. Поэт и композитор символизировал и буквально олицетворял единство, «ненарушаемую связь» музыки и слова. 
С юбилеем, Александр Павлович, с Днем рождения, дорогой Саша! Многая лета!!!
И. Р.
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 02 (174), февраль 2020 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~qBOjM