Навстречу счастью

13 Апреля 2016

Навстречу счастью

К 125-летию со дня рождения Сергея Прокофьева

Ты солнечный богач. Ты пьешь, как мед, закат.
Твое вино рассвет...
К. Бальмонт. «Ребенку богов, Прокофьеву»

«Тема счастья» дается в развитии. Полным проведением ее во Вступлении композитор как бы предвосхищает финальное торжество Золушки.
Из музыковедческого текста

Счастье как предмет музыки, как тема музыкального искусства — эка невидаль! Едва ли не в каждом произведении отыщутся страницы, передающие музыкальными средствами вечную философскую категорию — будь то мечта о счастье, порыв к счастью, сожаление об утраченном счастье... И вообще — все, кому внятен язык музыки, испытывают, слушая ее, высочайшую степень душевного очищения, именуемую катарсисом. Не есть ли это счастье?
А не случалось ли вам переживать счастье, вызываемое собственно музыкальной темой — мелодией, то есть музыкальной мыслью? Испытывать восторг перед мелодическим богатством Прокофьева: от широких, «раскидистых» тем, порой угловатых, но как-то сразу покоряющих своей особостью, непохожестью — до микроариозо, кратких интонаций, запоминающихся не хуже популярных арий Чайковского или Верди. Еще раз противопоставлю: счастье как тему музыки и счастье от музыкальной темы! Дьявольская разница, заметил бы поэт! Не испытывали ли вы счастья от Музыки, непосредственно рождающей ощущение светлого торжества, ликования, музыки восхода солнца?
Впервые солнце Сергея Прокофьева взошло в 1912 году над летними концертными эстрадами Народного дома в Москве и Павловского вокзала в Петербурге. В сыгранном автором Первом фортепианном концерте «все время ключом бьет жизнь, сверкает солнце живой фантазии», — писал в газетной рецензии Вячеслав Каратыгин. Тот же проницательный критик различил в фортепианных пьесах молодого композитора, которого окрестили «хулиганом», «футболистом», упрекали в «маяковничаньи», островки «тонкого и изящного лиризма, жемчужины музыкальной поэзии». И провидел будущее: «Направление прокофьевских стремлений — к солнцу, к полноте жизни, к праздничной радости бытия». Ко всему тому, что спустя десятилетия так завораживает в партитуре «Золушки». Вальс, под звуки которого Золушка отправляется на бал, так и называется — «Навстречу счастью».
Солнечные брызги, сверкающие в потоках финала «Классической симфонии», — всесокрушающее языческое «Шествие солнца» в «Скифской сюите», неумолимо-заклинательный, радостный подъем — восход солнца в финале Третьего фортепианного концерта... А рядом пронизанные «настоящей нежностью» Пять стихотворений Анны Ахматовой для голоса и фортепиано (из сборников «Вечер» и «Четки»). Названия двух стихотворений — «Солнце комнату наполнило» и «Память о солнце» — ключевые образные приметы вокального цикла.
На титульном листе партитуры Третьего концерта стоит посвящение: К. Д. Бальмонту. Быть может, в авторе поэтического сборника «Будем как солнце» Прокофьев увидел единоверца, разделяющего культ дневного светила? В своем архиве композитор сохранил ответный сонет Константина Бальмонта «Третий концерт», написанный под впечатлением первых авторских исполнений.

Ликующий пожар багряного цветка,
Клавиатура слов играет огоньками,
Чтоб огненными вдруг запрыгать языками.
Расплавленной руды взметенная река.
Мгновенья пляшут вальс. Ведут гавот века,
Внезапно дикий бык, опутанный врагами,
Все путы разорвал и стал, грозя рогами,
Но снова нежный звук зовет издалека,
Из малых раковин воздвигли замок дети,
Балкон опаловый утончен и красив.
Но, брызнув бешено, все разметал прилив.
Прокофьев! Музыка и молодость в расцвете,
В тебе востосковал оркестр о звонком лете,
И в бубен солнца бьет непобедимый скиф.


От «увиденных» Бальмонтом в Третьем концерте балетных сцен («Мгновенья пляшут вальс. Ведут гавот века») оставалось каких-то двадцать лет до «Золушки» с ее по-прокофьевски «аутентичными» (на манер «Классической симфонии») гавотами, бурре, пасспье, с ее упоительными вальсами, вариациями, мазурками...
От услышанного Бальмонтом в Третьем концерте «ликующего пожара», от «расплавленной руды» — рукой подать до взвивающегося языками пламени могучего остинатного вихря в финале «Огненного ангела». Не от него ли занялся пожар и в потрясающей силой музыкальной экспрессии сцене сумасшествия Любки из «Семена Котко», и в картине горящей Москвы из «Войны и мира»?
«Солнечный богач», Прокофьев знает все краски спектра. Ему ведомы легкие прикосновения «розоперстой Эос» (пронизанная солнечным светом кода Первого скрипичного концерта, «Румяной зарею покрылся восток» из вокальной тетради на стихи Пушкина, «Утренняя серенада» из «Ромео и Джульетты», мечтательно светлое Andante caloroso из Седьмой сонаты). Он слышит звуки пробуждающегося города («Улица просыпается», «Утренний танец» из «Ромео и Джульетты»), но еще ярче живописует пробуждение светлого человеческого чувства, восход солнца любви (Адажио Принца и Золушки из второго акта, финальное Amoroso).
Со страниц его опер и балетов льется заразительный солнечный смех (это и остроумные музыкальные зарисовки вкупе с уморительным текстом либретто «Обручения в монастыре» и «Семена Котко»; это и комические пародийные сцены, глумливый скомороший хохот в «Сказке про Шута, семерых шутов перешутившего»; это и «человек, умеющий смешить» даже «ипохондрического» принца, — Труффальдино из «Любви к трем апельсинам». Прокофьев не упускает случая напомнить прославленный марш из «Трех апельсинов» в сцене угощения гостей на балу в «Золушке».
Его партитуры источают жаркое дыхание языческого Ярилы («Скифская сюита»). Завершающая строка бальмонтовского сонета — «И в бубен солнца бьет непобедимый скиф» — нынче кажется шире своего метафорического смысла. На премьере в финальном «Шествии солнца» литаврист, усердствуя (или безумствуя?) в звуковом нагнетании «солнечной активности», прорвал кожу литавры. То ли 1944 — год окончания «Золушки» — был годом «спокойного солнца», то ли мудрый мастер хотел своей волшебной музыкой подарить счастливые минуты исстрадавшимся в войне людям, но только в «Золушке» солнце доброе и неяркое. Между варварской, первозданной мощью «Скифской сюиты» (она же музыка отвергнутого Дягилевым первого прокофьевского балета «Ала и Лоллий») и прелестью тихих кульминаций «Золушки», предпоследней балетной партитуры мастера, — не пропасть, как можно было бы сказать, не подумав, а целая жизнь.
Метафорами солнечного восхода, утреннего рассвета полна музыка Прокофьева... Это и залитые солнцем, по-русски просторные финалы прокофьевских кантат, ораторий, опер... К несравненному глинкинскому «Славься» одному Прокофьеву удалось приблизиться и, не побоюсь сказать, стать вровень в таких грандиозных фресках, как «Въезд Александра во Псков» или заключительный хор из «Войны и мира». «Золушка», думается, была для Прокофьева светлым лирическим интермеццо рядом с громадой оперы по роману Толстого, рядом с богатырской Пятой симфонией... Совсем иное, черное обуглившееся солнце вдруг обожжет посреди радости в пронзительной коде финала Шестой симфонии...
Солнце для Прокофьева — другое имя Счастья. Простая и вместе с тем мудрая жизненная философия выражена в монологе Князя Андрея из первой картины «Войны и мира»: «Нужно верить всей душой в возможность счастья. Нужно верить в весну и в радость, чтобы стать счастливым». Чтобы стать, добавлю, из гадкого утенка — прекрасным лебедем, чтобы превратиться из холодного камня — в каменный цветок, из Золушки — в красавицу-принцессу.
Сегодня, когда хрупкая девочка Джульетта рядом с солнечной Золушкой, вместе с Наташей из «Войны и мира» олицетворяют прокофьевский лиризм, трудно поверить, что именно в лирике Прокофьеву так долго отказывали. Трудно поверить, что завершенная партитура «Ромео и Джульетты» в течение нескольких лет пробивалась на отечественную сцену, вызывая восторг слушателей балетных сюит в концертных залах. Трудно поверить, что Большой театр поначалу отказался от «Ромео и Джульетты»: мировая премьера гениального русского балета состоялась 30 декабря 1938 года в Чехословакии в Брно, городе Леоша Яначека, благодаря энтузиазму балетмейстера и исполнителя заглавной роли Иво Псота.
На родине балет спас Мариинский (тогда Кировский) театр: 11 января 1940 года прошла с огромным успехом ленинградская премьера, ставшая звездным часом Галины Улановой. Но и здесь судьба шедевра в буквальном смысле слова висела на волоске. За две недели до первого представления оркестр на своем бурном собрании вынес решение: во избежание провала спектакль снять! А в театре остряки судачили: «Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете». Как они были посрамлены!
Кировский театр вернул и подлинную прокофьевскую «Золушку». На премьере в Большом театре — парадном спектакле-феерии — прозрачную партитуру мастера намеренно огрубили в стремлении сделать ее более подчеркнуто дансантной и «слышной» танцовщикам на сцене. В Ленинграде (премьера 8 апреля 1946 года) обратились к авторской инструментовке. И воскресили чудо прокофьевского оркестра — будь то гениальный гротеск, живописно инструментованная сцена с часами, бьющими полночь (взгляд в бездну посреди праздника жизни!), или тихое счастье, которым дышит заключительное Amoroso — это, по слову Бориса Пастернака, «торжественное затишье, оправленное в резьбу».
Иосиф РАЙСКИН
Источник:  http://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~zX0k4