«Мир — это музыка…»

30 Июня 2020

«Мир — это музыка…»

К 60-летию со дня смерти Бориса Пастернака

Мир — это музыка, 
к которой надо найти слова.
Б. Пастернак

В «оттепельном» 1954 году мне встретилась книжка со странным названием: «Сестра 
моя жизнь». Так началось мое знакомство с Борисом Пастернаком — его в те годы не жаловали в школьных хрестоматиях. Да и стихи, изданные в 1922-м З. Гржебиным, казалось, не претендовали на популярность, язык их был непривычен и порою туманно загадочен. Однажды я прочел в «Разговоре о Данте» Осипа Мандельштама, что «там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала». Сказано, будто о стихотворениях Пастернака, изо всех сил противящихся прозаическому разъяснению с помощью «здравого смысла». Помню, поразило «Определение поэзии» — своего рода манифест автора:

Это — круто налившийся свист,
Это — щелканье сдавленных льдинок,
Это — ночь, леденящая лист,
Это — двух соловьев поединок.

Это — сладкий заглохший горох,
Это — слезы вселенной в лопатках,
Это — с пультов и флейт — Фигаро
Низвергается градом на грядку.

Поразило яркой образностью, изощренной звукописью, музыкальностью очевидных деталей, наконец, тем, к чему тот же Мандельштам призывал поэтов: «…слово, в музыку вернись!». Ибо, вопреки ветхозаветному «В начале было Слово», Пастернак справедливо полагал, что художественная вселенная родилась из Музыки, «к которой надо найти слова». Но не тексты профессиональных аннотаций, объясняющих слушателю симфонии и мессы — музыка еще более поэзии противится всяческим пересказам, — а те слова, что сродни музыке и продолжают ее, подобно тому, как образцовый перевод дает жизнь стиху на другом языке. 
Вступительная статья к сборнику «“Раскат импровизаций…”. Музыка в творчестве, судьбе и в доме Бориса Пастернака» (Л., Советский композитор, 1991) автором-составителем Борисом Кацем была метко названа «Пробужденный музыкой». Еще четвертью века раньше в январском номере «Нового мира» за 1967 год появился очерк «Люди и положения», написанный Борисом Пастернаком весной 1956 года почти одновременно с окончанием романа «Доктор Живаго» и началом эпопеи с его публикацией. Так вышло, что и роман, и названный очерк объединились в сознании мыслящей части общества и ходили в «самиздате» по рукам с конца пятидесятых годов. Тогда-то и узнали мы о «композиторском прошлом» поэта — от самого Пастернака: «Весной 1903 года отец снял дачу в Оболенском, близ Малоярославца <…>. Дачным соседом нашим оказался Скрябин <…>. На дачу приехали, как водится, рано утром <…>. Я убежал в лес. Боже и Господи сил, чем он в то утро был полон! <…> 
И совершенно так же, как чередовались в лесу свет и тень и перелетали с ветки на ветку и пели птицы, носились и раскатывались по нему куски и отрывки Третьей симфонии или “Божественной поэмы”, которую в фортепианном выражении сочиняли на соседней даче. Боже, что это была за музыка! <...> 
Я уже и раньше, до лета в Оболенском, немного бренчал на рояле и с грехом пополам подбирал что-то свое. Теперь под влиянием обожания, которое я питал к Скрябину, тяга к импровизации и сочинительству разгорелась у меня до страсти. С этой осени я шесть последующих лет, все гимназические годы, отдал основательному изучению теории композиции, сперва под наблюдением тогдашнего теоретика музыки и критика, благороднейшего Ю. Д. Энгеля, а потом под руководством профессора Р. М. Глиэра. 
Никто не сомневался в моей будущности. Судьба моя была решена <…>. Меня прочили в музыканты <…>. И, несмотря на это, я оставил музыку. Я ее оставил, когда был вправе ликовать <…>. Бог и кумир мой вернулся из Швейцарии с «Экстазом» и своими последними произведениями <…>. В разгаре его торжеств я осмелился явиться к нему и сыграл ему свои сочинения. <…> Скрябин выслушал, поддержал, окрылил, благословил меня. 
Но никто не знал о тайной беде моей <…>. При успешно подвинувшемся сочинительстве я был беспомощен в отношении практическом. Я едва играл на рояле и даже ноты разбирал недостаточно бегло, почти по складам. <…> 
У меня не было абсолютного слуха <…>. Музыку, любимый мир шестилетних трудов, надежд и тревог, я вырвал вон из себя, как расстаются с самым драгоценным».
Будущий поэт с раннего детства был погружен в атмосферу искусства. Отец — выдающийся художник Леонид Осипович Пастернак. Мать — превосходная пианистка Розалия Исидоровна Кауфман, оставившая публичную карьеру ради детей. Пятилетний Борис слышал сквозь хрупкий сон, как в соседней гостиной мать вместе со скрипачом Гржимали и виолончелистом Брандуковым играли Трио Чайковского «Памяти великого артиста» (на вечере присутствовал Лев Николаевич Толстой с дочерьми!)…
До нас дошли Две прелюдии (1906) и Соната для фортепиано (1909) Бориса Пастернака, изредка исполняющиеся нынче в концертах. Соната напечатана в издательстве «Советский композитор» в 1979 году. Слушая сегодня композиторские опыты поэта (а они предшествовали его литературному дебюту), мы понимаем и скрытую, глубинную причину его расставания с композиторской стезёй (но вовсе не с музыкой!) — Борис Пастернак не захотел быть эпигоном своего божества, «маленьким скрябиным». 
Обратимся к материалам для биографии, собранным сыном поэта Евгением Пастернаком: «Игра на рояле, точнее импровизации, оставались частью пастернаковского обихода до начала войны 1941 года. При этом он импровизировал в одиночестве, чаще у нас на Тверском бульваре, где стоял рояль его матери, к которому он привык. <…> Музыка в семье, доме и обиходе Пастернака продолжала играть огромную роль. Женившись в 1931 году на пианистке Зинаиде Николаевне Нейгауз, Пастернак принял на себя заботу о ее детях. Годы занятий и становления замечательного пианиста Станислава Нейгауза совпали со временем работы над романом “Доктор Живаго”. <…> Изредка, освободившись от забот, за рояль садилась Зинаида Николаевна. Постоянно и помногу играл частый гость дома, Генрих Густавович Нейгауз. <…> Мария Вениаминовна Юдина каждый из своих приездов в Переделкино делала музыкальным событием и — шире — духовным праздником. С середины сороковых годов стал бывать у Пастернаков Святослав Рихтер. На концерты этих музыкантов Пастернак регулярно приезжал в Москву. Его можно было видеть и на симфонических вечерах».
На одном из вечеров я и увидел в Большом зале Консерватории Бориса Пастернака: его колоритная фигура привлекала всеобщее внимание. Я примчался в Москву на концерты Леонарда Бернстайна и оркестра Нью-Йоркской филармонии. Осень 1959 года — время, когда продолжалась и набирала силу травля Пастернака, лауреата Нобелевской премии, автора преследуемого советской властью романа «Доктор Живаго». Бернстайн пожелал встретиться с Пастернаком, побывал с женой в Переделкино, позвал поэта на свои концерты.
Здесь пришло время вспомнить поэтические строки Пастернака о суровой прозе жизни: Мы были музыкой во льду. / Я говорю про всю среду, / С которой я имел в виду / Сойти со сцены, и сойду. <…> Мы были музыкою мысли, / Наружно сохранявшей ход, / Но в стужу превращавшей в лед / Заслякоченный черный ход. <…> / Мы были музыкой объятий / С сопровождением обид. Поэмой, начатой в 1923 году, Пастернак провидел всю свою поэтическую «карьеру». А в 1931 году в стихотворном обращении к другу произнес: 

Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.

Спасала «вакансия» музыканта, отринувшего карьеру композитора, но не изменившего Музыке. От юношеской «Импровизации на рояле» («Я клавишей стаю кормил с руки…») до одного из последних стихотворений:
Раскат импровизаций нес 
Ночь, пламя, гром пожарных бочек, 
Бульвар под ливнем, стук колес, 
Жизнь улиц, участь одиночек. 
Так ночью, при свечах, взамен 
Былой наивности нехитрой, 
Свой сон записывал Шопен 
На черной выпилке пюпитра. 
Или, опередивши мир 
На поколения четыре, 
По крышам городских квартир 
Грозой гремел полет валькирий. 
Или консерваторский зал 
При адском грохоте и треске 
До слез Чайковский потрясал
Судьбой Паоло и Франчески.

От «консерваторской» камерной музыки:

Я люблю тебя черной от сажи
Сожиганья пассажей, в золе
Отпылавших андант и адажий,
С белым пеплом баллад на челе,
<…>

до залихватской простонародной cвадьбы:

И рассыпал гармонист
Снова на баяне
Плеск ладоней, блеск монист, 
Шум и гам гулянья. 

Музыкой и провожали поэта. Незаметное объявление в «Литературной газете» извещало «о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича, последовавшей 
30 мая с. г. на 71-м году жизни…» (по словам Дмитрия Быкова, извещение вошло в историю «как пример посмертной мести, как памятник низости»). Похороны были назначены на 2 июня 1960 года. Я был среди сотни ленинградцев, ринувшихся в Москву проститься с Пастернаком. Не все собравшиеся у его дома смогли пройти мимо гроба, и мы стояли плотной стеной поодаль. Из дома доносилась музыка: за роялем (тем самым, на котором музицировал поэт) сменяли друг друга Мария Юдина, Святослав Рихтер, Станислав Нейгауз… А потом гроб на руках в сопровождении растянувшейся на сотни метров череды провожающих донесли до кладбища в Переделкино. Звучали речи, стихи — и среди них пронзительное пастернаковское: 

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство.
Иосиф РАЙСКИН
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 6–7 (178–179), июнь-июль 2020 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~M5Y6O