«Маленькие сильные крылья обнимали мир»

Фото: Стас Левшин

Фото: Стас Левшин

3 Марта 2020

«Маленькие сильные крылья обнимали мир»

Многое интриговало в этом концерте. И Восьмая симфония Дворжака, и Третий концерт Рахманинова, слышанный-переслышанный! На сей раз он был обещан в исполнении чешского пианиста Лукаша Вондрачека, лауреата Международного конкурса имени королевы Елизаветы (первая премия, 2016). 

Но, несомненно, главная интрига заключалась в фигуре дирижера. Элим Чан приехала с Антверпенским симфоническим оркестром в качестве его главного дирижера, которым была назначена с сезона 2019–2020 гг. Это самый молодой главный дирижер в истории оркестра — и первая женщина на этом посту. 
Она родилась в Гонконге, окончила колледж Смит и Мичиганский университет, еще во время обучения была музыкальным руководителем Симфонического оркестра Мичиганского университета, в 2013 году получила стипендию для дирижеров имени Бруно Вальтера — а в 2014-м 28-летняя Элим Чан стала первой женщиной — победительницей Международного конкурса дирижеров Донателлы Флик. 
Сверхинтрига концерта — чем поразят? 
Начну с Дворжака. Прелестная, наполненная чистым воздухом благословенной Чехии музыка симфонии, в которой безмятежной пасторальности больше, чем душевных переживаний. 
В первой части духовые перекликаются, как беззаботные лесные птицы. Но жизнь звукового рая четко организована волей, аккуратным, точно направленным жестом Элим Чан. 
Вторая часть симфонии Дворжака интересна множеством эпизодов: то слышны декламационные размышления, то вдруг оркестр вырастает до вагнеровской мощи звучания, постепенно истаивая в теплый хорал… Романтическая пейзажность — от нежного шелеста леса до картин бури с громовыми раскатами литавр. И все это четкими, ясными, немногословными, но говорящими жестами переключает Элим Чан. 
Пик блаженства и праздника души — вальс третьей части симфонии, с его прихотливо меняющимся размером. В безудержном веселье и радости финала плещутся улыбки Гайдна и Бетховена. О «Славянских танцах» самого Дворжака напоминают сменяющие одна другую плясовые темы, парные (деревянные духовые) и массовые (tutti, fortissimo) танцы, бойкая полька, напев какой-то студенческой песенки… Но партитура Дворжака была, пожалуй, своеобразным отдохновением для дирижера и оркестрантов. После Рахманинова. 
Я не случайно переставила местами эти произведения. 
Главную тему Третьего концерта Рахманинова Лукаш Вондрачек начинает на едва слышном piano. Настолько едва слышном, что, казалось, она сейчас превратится в беззвучный фантом, допеваемый нашим внутренним слухом. Странная история с темпами. Кажется, что в связующей теме музыканты резко сдвигают темп. После подъема — опять виртуозное «шуршание» по клавишам. Внутри фраз и построений много возбужденных, невротических перепадов. Нарочитое piano, манерное, какое-то скрябинское. Валторны и деревянные духовые «прибираются» максимально, чтобы пианист сплел тишайшее, полуреальное, как паутина, звучание. В результате в этих фокусах с piano просто «не проговариваются» ноты. Да, конечно, совершенны замечательные бисерные пассажи. Но в эпизодах, требующих мощи, ее явно не хватает — оркестр хоть и деликатен в ансамбле, но перекрывает солиста. 
И кстати, об оркестре. С какого-то момента в первой части внимание вообще перестало фокусироваться на солисте, что весьма необычно в фортепианном концерте. Но оркестр заставлял себя слушать во всех подробностях! 
Наблюдая за Элим Чан, вы поначалу могли решить, что это просто хорошая выучка, аккуратная, грамотная дирижерская работа. Но постепенно, на восхождении к одной из кульминаций, в разработке, она так динамически «разогнала» оркестр, внешне, казалось бы, особенно ничего не делая, вкачала такую невидимую, но разрывную энергию, что первый раз побежали мурашки по телу. 
Дальше слух начал фиксировать детали — никнущие интонации вздохов, какие-то отголоски плачей… И возникло нечто, раньше не слышанное, не акцентируемое, а сейчас такое рахманиновское, «больное». И пианист подхватил эти переклички вздохов. 
Каденция у Вондрачека прозвучала как отдельный этюд-картина, со своей формой, драматургией, своей рефлексией, которая вдруг «врезалась» в ткань повествования. И этот его монолог был очень убедительным. 
Начало репризного проведения главной партии опять прозвучало на едва выдыхаемом piano. И вот тут в душе зародилось маленькое раздражение. Любование исполнителя своим призрачным piano напомнило мне такое же сверх-piano в оркестре Теодора Курентзиса, которое порой уже применяется не столько из соображений необходимости, сколько ради того, чтобы пора-
зить. Прием сильный, эффектный, но злоупотреблять им нельзя.
Во второй части солист, оркестр, дирижер словно обрели гармонию, полное взаимопонимание. И руки Элим здесь приковывали внимание особо — пластичные и вместе с тем идеально точно расставляющие акценты, обозначающие ауфтакты. А еще появилось волшебное ощущение, что она словно за невидимые нити вытягивает все имитационные проведения, подголоски в оркестре — и звучание оркестра делается живым, небезучастным, сопереживающим. Маленькая, хрупкая Элим своими небольшими, но мощными крыльями заставляет оркестр взлетать! 
Так же, как она тонко высмотрела в партитуре горестные рахманиновские вздохи, — так же перед скерциозным разделом вдруг «нарисовала» чудесный, взорвавшийся опьяняющим ностальгическим отчаянием вальс! 
Пианист завораживал каким-то инфернальным «шаманством», вместе с оркестром по воле дирижера взмывал к волевым аккордам, прорывающимся в финал. Четкая пульсация, графичность, предельная синхронность действий оркестра, дирижера и солиста. Теперь уже вместе они «ныряют» в глубокие, настороженные piano, чтобы, оттолкнувшись от их «дна», взмыть вверх и поймать ощущение полета! 
В эпизоде Лукаш Вондрачек шутит, «полишинелит» — оркестр отзывается какими-то фантастическими колокольчиками. 
На протяжении всей симфонии духовые инструменты звучали необыкновенно. Что за звук? Как он достигается? Словно рас-щепленный, рассеивающийся, особого тембра. 
Мощное звучание оркестра «раскачивается», вновь обрушивается на фортепиано — и они вместе вырастают, подхлестываемые ритмом скачки, и несутся так стремительно, что перехватывает дыхание. 
Дробь малого барабана означает начало движения к невероятной мощи генеральной кульминации. И вот — величественный «разлив» и до краев переполняющее чувство красоты! Вот во имя чего нас бросало вверх и вниз на «эмоциональных качелях»! 
И именно в этот момент на лице дирижера, до этого строго собранном, — возникает такая улыбка счастья, которой она умудряется осветить и вдохновить весь оркестр! А ее сильные руки-крылья, кажется, уже обнимают весь мир и берут в плен душу. 
Мне кажется, при всей необычности трактовки, я слышала одно из лучших исполнений Третьего концерта Рахманинова. 
Елена ИСТРАТОВА
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 3 (175), март 2020 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~qgSDa