Григорию Соколову — 70!

Фото из личного архива автора

Фото из личного архива автора

30 Мая 2020

Григорию Соколову — 70!

Дорогой, любимый Гриша, неужели вам семьдесят?.. Сердечно поздравляя вас с прекрасным юбилеем, я думаю о том, как изменились наши представления о возрасте. Еще полстолетия назад семидесятилетних справедливо считали стариками, ибо короче был людской век — ни мои родители, ни ваши до старости не дожили. 

Нынче семьдесят — начало нового, высшего расцвета личности, предельного раскрытия ее креативных возможностей. Вы сегодняшний подтверждаете это убедительней всех: вас почитают величайшим пианистом эпохи. Ваше искусство и в молодые годы поражало совершенством и психологической проницательностью. Интерпретировать тот или иной композиторский опус лучше, казалось, невозможно. Но сегодня не устаешь поражаться: какие еще невероятные глубины в том, что составляет суть человека и мироздания, вам открываются в музыке! Мы, слушатели, ощущаем новизну ваших прозрений особенно полно, когда вы, спустя какой-то срок, возвращаетесь к сочинениям, которые исполняли раньше. Путь познания, приближения к истине нелегок для художника: его жизненный опыт включает в себя не только счастье любви, но и горечь разочарований, боль утрат. Многое под вашими пальцами звучит для меня теперь более печально, чем раньше. Но вы сами выбрали этот путь, и я желаю вам еще долгие годы подниматься по нему к неизведанным высотам.
В памяти моей возникает небольшая, но уже, слава богу, отдельная квартира в Московском районе, неподалеку от завода «Электросила», сплошь увешанная виртуозно выполненными вами моделями аэропланов. С энциклопедической основательностью и детской уверенностью, что для другого эти предметы так же важны, интересны, вы готовы были рассказывать об особенностях конструкции и эксплуатации каждого из самолетов, уносясь при этом в заоблачную даль от уже выбранной вами музыкальной колеи. Детскую доверчивость, открытость, непредвзятость я ощущаю порой и сейчас, беседуя с вами, слушая вашу игру, и радуюсь, что обретя высшую мудрость, вы эти качества тоже сохранили. 
Я не ездил в Москву на конкурс Чайковского, потому что, как и вы, не люблю конкурсы. 
В тех немногочисленных случаях, когда мне пришлось присутствовать на них в качестве члена жюри, я возвращался домой больным из-за несправедливости принятых решений и сочувствуя одаренным молодым людям — а это были все участники состязаний, кроме одного, победителя (получивший вторую премию уже считал себя обделенным). К счастью, на этот раз решение международного жюри во главе с Э. Г. Гилельсом, ощутившим родственность вашей творческой натуры со своей собственной, было справедливым. Так считали, однако, далеко не все. Мои колежанки (воспользуюсь словом из родственных славянских языков) по газете «Советская культура» позволили себе неблаговидные выпады против вас. Ваши славные родители тогда приехали ко мне домой, на Васильевский остров, не на шутку встревоженные: как урезонить зарвавшихся критикесс? Для беспокойства имелись основания. Все тогдашние газеты были органом чего-то — райкома, горкома, обкома партии, «Советская культура» же — органом самого ЦК! Поскольку из каждой статьи упомянутые в ней ведомства обязаны были сделать «практические оргвыводы», эти органы, особенно самый главный из них, могли причинить большой вред (что создавало и для нас, пишущих, серьезные трудности, побуждая быть крайне осмотрительными). Я, как мог, старался успокоить гостей, пообещав поговорить с редактором отдела (что и выполнил), но все и так закончилось благополучно. Самым же для меня утешительным оказалось то, что вы на всю эту суету не обратили ни малейшего внимания. 
Сойдясь с вами после конкурса, я думал, что смогу быть вам в чем-то полезен: введу вас в композиторский круг, рекомендую чьи-то сочинения... Очень скоро я понял, что моя помощь вам вовсе не нужна: все о том, что вас интересует, вы знаете, все уже систематизировано по разработанной вами системе ценностей. Ведь вы тогда еще лишь начинали гастролировать, не бывали за рубежом. Проводя большую часть дня за роялем, вы, однако же, познавали иноземные города, их географическое положение, транспорт, ведущий к ним и функционирующий внутри них, знали, каковы их главные музеи и что необходимо в них обозреть. Каким образом становилось все это вам известно и прочно закреплялось в памяти? На это и сейчас у меня нет ответа. Могу лишь повторить слова легендарного П. С. Столярского, обращенные к родителям, осаждавшим его просьбами оценить способности их чад: «Что вы хотите? Обыкновенный гениальный ребенок!». 
Мне довелось знать ваших мудрых учите-
лей — Лию Ильиничну Зелихман, заложившую в консерваторской десятилетке прочный фундамент вашего музыкального образования, и ее мужа, Моисея Яковлевича Хальфина, руководившего возведением его «надземной» части в годы вашей учебы в консерватории и аспирантуре. Мудрость их состояла в том, что они с огромным уважением отнеслись к индивидуальному складу вашего ума и таланта и никогда не пытались переделать вас. 
Примечательно, что вы сами, занявшись преподавательской деятельностью в своей alma mater, и, по внешним показателям, успешно ее осуществлявший (студенты из разных стран ломились к вам в класс!), в какой-то момент, к недоумению и огорчению многих, покинули престижный профессорский пост. Призошло это, я полагаю, потому, что будучи по натуре своей идеальным олицетворением перфекционизма, вы попросту терялись, не обнаружив его у большей части подопечных.
Гриша, милый, я думаю, нынешнее всемирное бедствие из-за распространения коронавируса не заслонило в вашей памяти иной, локальной, но тоже страшной катастрофы, в эпицентре (употребляю это слово в самом прямом смысле) коей мы с вами очутились в далеком 
1977 году? Я веду речь о самом крупном в Европе ХХ века землетрясении, происшедшем в Румынии 4 марта — его сильные толчки ощущались даже в нашем Ленинграде (вот такое локальное событие!). Вы находились в Бухаресте на гастролях. Я же, вместе с председателем Сибирской композиторской организации Аскольдом Муровым, в то утро прилетел из Москвы представлять Союз советских композиторов на пленуме Союза румынских композиторов. Землетрясение произошло вечером, когда мы находились в Оперном театре. Он устоял, а вот в гостиницу нас не пустили: в стене возникла трещина. Нам объяснили, как попасть в наше посольство, и мы пошли через весь город, встречая по пути развалины многоэтажных домов, под которыми были погребены люди — в тот вечер в Бухаресте погибло около полутора тысяч человек. В посольстве собралась изрядная группа «командированных», и я ожидал, что с минуты на минуту появитесь вы. Но этого не произошло. Где и как искать вас, я себе не представлял. Оказавшись у коммутатора, я услышал звонок, рубленый ответ служивого: «Никого тут нет. Ничего не знаю» — и резкий звук брошенной трубки. Лишь на третий день прерванная авиа-
связь с Москвой возобновилась, и мы с вами, встретившись наконец в аэропорту, первым же рейсом вместе улетели домой. Я узнал, что когда из-за землетрясения был прерван концерт, вы сразу же устремились в аэропорт, надеясь, что удастся улететь на родину. Не теряя времени, вы заказали международный разговор с Питером. Ожидая, пока вам его предоставят, вы попросили телефонистку соединить вас с посольством СССР, надеясь что-то узнать обо мне и, если ответ будет позитивным, сообщить о нем в Ленинград. Пусть предпринятая тогда вами, Гришенька, попытка не увенчалась успехом, трогательное проявление вашей удивительной человечности глубоко впечатлило меня. 
Едва прибыли мы в Москву, как вы, опытный уже путешественник, никого ни о чем не спрашивая, устремились к переговорному пункту, чтобы позвонить Инне, а я следом за вами позвонил своей Ире. Инну я знал по нашему сотрудничеству в консерватории, начавшемуся задолго до того, как вы с нею решили соединить свои судьбы. Мы постоянно говорили о вас, но лишь теперь, когда вы стали звонить ей, я задумался, сколь важным в вашей жизни человеком она стала. На самом же деле лишь недавно, после ее ухода в иной мир, когда так пронзительно прозвучали для всех ее стихи, дивные по смыслу (все они о любви, о вас) и изысканности слога, я понял, какой значительной творческой личностью, каким мощным источником вдохновения для вас она была и остается. 
Вспоминая сегодня людей, которые связывали нас с вами, я просто не могу не назвать еще одно имя — человека, который, к счастью, здравствует и предан вам необычайно. «Вслед за гениями, — 
писал Шуман, — идут те, кто их понимают». 
С вашим импрессарио и близким другом Франко Паноццо мне удается поговорить лишь несколько минут тогда, когда он сопровождает вас в концертной поездке. Но и этого достаточно для того, чтобы удостовериться: он знает и понимает вас, как немногие. Он и сам — пианист, умеющий справедливо судить, кто есть кто в музыке. Обаятельный, легкий в общении, он в то же время обладает деловой хваткой, решительностью, волей. В Верону, где он живет, где находится его агентство, в свое время перебрались и вы с Инной. Те полгода, что вы готовите новую программу, его попечениями для вас созданы максимально комфортные условия — никто и ничто не должны отвлекать вас от главного дела вашей жизни. В следующие полгода, когда вы делитесь любимой музыкой с людьми, концертируя главным образом в городах Европы, включая родной Санкт-Петербург, где вас всегда ждут с таким нетерпением, тоже всё — под его контролем. Строго соблюдается прописанное в договоре требование: на протяжении трех дней вы репетируете в зале, сживаясь с ним, познаете тайны инструмента, который именуете своим партнером, — пока в концерте у слушателей не возникнет ощущения, что вы играете на нем всю жизнь. Спасибо вам за то, что каждой весной при посещении Гамбурга разрешаете мне присутствовать на репетициях в старом, хорошо вам знакомом зале Laeiszhalle. Я очень люблю наблюдать, как из нескольких роялей вы выбираете тот, что более остальных подходит для исполняемой программы. Если в каком-то из городов указанных в договоре особых — а с вашей точки зрения, элементарно необходимых — условий вам предоставить не могут (как, например, в Москве), вы туда попросту не поедете.
Когда задумываешься о вашей, Гриша, жизни, возникает ощущение, что едва ли не все в ней было заранее предопределено. Вот и Паноццо — 
то, что вы тридцать три года назад из множества импрессарио выбрали его, молодого и мало кому известного итальянца, доверив ему свою артистическую судьбу, — еще одно подтверждение высказанного предположения… 
28 апреля в Гамбурге должен был состояться очередной ваш клавирабенд. Как я ждал его! Увы, вместе со всеми другими концертами он отменен. Рушатся графики, рушатся судьбы. Главная, однако, самая ответственная задача для Франко — уберечь вас от жуткого вируса. Очень прошу, соблюдайте строгие меры предосторожности. Это ведь не так трудно: добровольное затворничество для вас привычно и желанно. Когда же кризис минует и человечество столкнется с его последствиями, возникнут новые, трудно представимые сегодня проблемы — экономические, социальные, психологические, ну и эстетические тоже. Придется спасать мир. Когда-то великий прорицатель Достоевский произнес слова, ставшие общеизвестными: красота спасет мир. Если он и на этот раз окажется прав, вам (и, конечно, Паноццо) доведется приложить к тому немалые усилия. Ибо вы и есть гений чистой красоты. Стоит вам сесть за рояль, сыграть первые звуки какого-либо классического творения — 
и каждый присутствующий мысленно (а порой, будучи не в силах сдержаться, и вслух) произносит: «Боже, какая красота!». Есть, конечно, и иная музыка, намеренно некрасивая, изображающая, иногда изобличающая мир зла, насилия, безумия. Талантливые образцы этого рода тоже производят сильное впечатление. Но это, очевидно, не ваша музыка. Я ее, во всяком случае, в ваших программах никогда не встречал.
Еще раз поздравляю вас с юбилеем!
Дружески обнимаю вас (конечно, виртуально), ваш 
Михаил БЯЛИК, Гамбург
Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 5 (177), май 2020 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~0wIxA