Честность в музыке

17 Июня 2016

Честность в музыке

К 70-летию со дня рождения Равиля Мартынова

«Дирижеры живут долго, если не умирают рано» — такой афоризм услышал я однажды из уст старейшины петербургской дирижерской школы Ильи Александровича Мусина, который и в 90 лет не раз вставал за пульт европейских оркестров. А вот его ученик народный артист России Равиль Мартынов прожил на свете 58 лет (1946–2004). Но он оставил о себе долгую и благодарную память и у коллег-музыкантов, и у ценителей музыки.


Именно при нем Санкт-Петербургский государственный симфонической оркестр, которым он руководил восемнадцать лет, был удостоен звания «академический», получил право на свой абонемент в Большом зале филармонии и совершил немало гастрольных поездок, в том числе беспрецедентное двухмесячное турне с шестью программами русской классики по 47 городам Америки.
Равиль был по-человечески близок мне своей душевной открытостью, веселым нравом и умением радоваться жизни, в которой он рано обрел свое призвание.
И сейчас, когда мы вспоминаем маэстро, мне хочется перелистать старый журналистский блокнот с записями бесед с этим удивительным человеком.

МЫ С БАБУШКОЙ ЕХАЛИ
НА «СЕМЕРКЕ»
«Дирижером я стал случайно. Родители мои к этой профессии отношения не имели. И всё могло сложиться иначе, если бы в детстве я не жил на Петровской Косе. Там делает кольцо 7-й троллейбус и рядом расположен Дом ветеранов сцены. Хорошо помню красивую старушку, которой было тогда лет сто. Я дружил с ее собакой Вислой, немецкой овчаркой, которая позволяла мне кататься на ней верхом. Однажды ехал я со своей бабушкой на “семерке” через Дворцовый мост и на весь троллейбус орал какую-то песню. Бабушка стала меня утихомиривать. А ехавшая с нами старушка из Дома ветеранов сцены за меня заступилась и посоветовала отвести меня в хоровое училище при Капелле. Этот дом через Дворцовую как раз был виден в окно троллейбуса. Меня туда привели. Я сдал экзамены, поступил, чтобы теперь уже каждый день петь с девяти утра. Потом увлекся фортепиано. Уже в консерваторские годы, когда надо было подрабатывать на жизнь, меня пригласили концертмейстером в класс оперно-симфонического дирижирования. Сту-
денты на первых порах дирижируют не оркестром, а двумя роялями. Но даже и тогда видно, кто из них безнадежен. И, попадая на занятия к таким бездарям, я испытывал неодолимое желание что-то сделать, чтобы они меня не мучали. Короче говоря, им я и обязан тем, что сам встал за дирижерский пульт».

Он учился в Ленинградской, а затем в Московской консерватории, сначала на хорового, потом на оперно-симфонического дирижера. Как вспоминает жена Равиля Татьяна Мартынова, из Министерства культуры РСФСР пришел запрос: мужу предложили на выбор: пройти стажировку у Караяна или у Мравинского. И Равиль без колебаний выбрал Евгения Александровича, хотя для получения стажерского места ему пришлось ждать целый год.

АСКЕТИЗМ МРАВИНСКОГО
«Когда я был стажером Евгения Александровича, он мне признался однажды: “Я всю жизнь мечтал дирижировать так, чтобы за мной был занавес. Ну хотя бы из тюля, чтобы я не отвлекал слушателей от музыки”. Его аскетизм тоже объясним. За пультом он боялся своими страстями внести в оркестр хаос, погубить гармонию.
Однажды он задал мне вопрос — что я считаю главным в профессии дирижера. Я потратил много слов, но ни одно из них его не удовлетворило. В конце концов, он сжалился надо мной и ответил сам: “АТМОСФЕРА”. Дирижер должен создать атмосферу!.. Он всю жизнь был в распрях со звукорежиссерами. Не доверял технике, считая, что она что-то инородное привносит в звучание. А в его исполнение ничего привносить было нельзя. Тот, кто хотел его улучшить, всегда делал хуже. Улучшить его было невозможно… Его называли диктатором. Но это не мешало ему заботиться об оркестрантах. Он знал каждого. После репетиции как-то говорит мне: “А валторна... Какой прекрасный звук!.. Ему надо помочь. В коммуналке живет”. И вот еще что важно. Никто даже из тех, кто не любил Мравинского, не называл его плохим профессионалом.
И надо отдать ему должное: он многих научил».

Репертуар Равиля Мартынова был поистине необъятен и включал все симфонии Моцарта, Бетховена, Брамса, Чайковского, Шостаковича. Очень близка ему была музыка Малера и Рахманинова. Он был постоянным участником фестиваля «Петербургская музыкальная весна», и многие современные композиторы впервые услышали на его концертах свои симфонические опусы. У маэстро был редкий дар делать оркестрантов соучастниками своих интерпретаций.

ИЗДЕРЖКИ ЛЮБВИ К ДИРИЖЕРУ
«Между дирижером и оркестром существует порой антагонизм хотя бы потому, что многие сидящие перед ним музыканты мечтали встать за дирижерский пульт.
И между собой они шутят насчет того, что самый хороший дирижер тот, которого уже нет в живых. А начинающих они вообще еле терпят. В молодости я работал в Казанском оркестре. Музыканты встретили меня почти враждебно. Но я был тверд и не без труда, но добивался своего, не прощая ни одной мелочи. День первого концерта запомнился тем, что лица перед собой я видел чужие, но играли все — великолепно. Месяца через три-четыре оркестр меня полюбил, хотя на короткой ноге я ни с кем не был. Но я не понимал, почему мне не нравится, что меня любят. В конце сезона случайно мы играли ту же программу, что была в начале. После концерта ко мне выстроилась очередь, все мне улыбались и говорили комплименты. Но я был убит тем, что играли-то они скверно. Позднее, став стажером Мравинского, я рассказал ему эту историю. Он чуть улыбнулся и заметил: “А оркестр и не должен любить дирижера. Он должен его уважать и немного бояться”».
Параллельно с работой в Петербурге Равиль Мартынов руководил академическим симфоническим оркестром Ростова-на-Дону, в течение двух сезонов сотрудничал с одним из оркестров Республики Корея.
У него было чувство личной ответственности за исполнение каждой партитуры. После каждого концерта, даже самого удачного, он анализировал — что не удалось. Ну а насколько он был находчив в самых непредсказуемых ситуациях, можно судить хотя бы по такой почти анекдотичной истории.

ХАДЗИМЭКАРА!
«Даже одно слово из чужого языка может иногда очень выручить. Я убедился в этом на собственном опыте, когда на моем концерте в Филармонии при полном зале произошел жуткий случай. По протеже Госконцерта в Питер приехала японская пианистка. Нам предстояло исполнить концерт Моцарта. На репетиции она играла бегло, не более того. Но вечером с первых же тактов я стал очень нервничать, потому что она превратилась в автомат, который в любой момент мог выйти из строя. Под конец она заиграла в другой тональности и остановилась. Ужас заключался в том, что оркестр в той ситуации не мог ее выручить. И тут я вспомнил японское слово: ХАДЗИМЭКАРА. Так судья в карате подает команду “Схватка начинается сначала”. Японка смотрит на меня безумными глазами. Я говорю ей: “Хадзимэкара!” и в ответ слышу — по-русски: “Какой кошмар!” Она заново стала играть финал, и мы дотянули до конца.
Но с тех пор, наблюдая по телевизору схватки каратистов, я всегда вздрагиваю, когда слышу то японское слово».

Критика выделяла в исполнительской манере Равиля Мартынова темперамент, артистизм, обаяние. Он был начисто лишен чувства зависти, умел радоваться чужому успеху и вкладывал много души в воспитание своих многочисленных учеников. Среди них — Василий Петренко, Гинтарас Ринкявичюс, Олег Солдатов, Арво Волмер, Анатолий Рыбалко, Валерий Воронин... Они в полной мере усвоили от своего наставника главное профессиональное качество — честность в музыке. Так сам Равиль, как он мне говорил, собирался назвать свои заметки о Мравинском. Так хочется назвать и эти заметки о нем самом.
Олег СЕРДОБОЛЬСКИЙ
Источник:  http://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~H336H