Булгаков и Шостакович. Тайнопись и тайная свобода

2 Ноября 2019

Булгаков и Шостакович. Тайнопись и тайная свобода

Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно?..
А. С. Пушкин

Три имени — в заглавии и эпиграфе — сошлись не по воле автора настоящих заметок. На долю каждого из великих художников, мастеров выпало не только сражаться за свободу творчества, но и защищать личную свободу перед всевластными правителями, перед косной толпой — неважно, перед «стоящей у трона» великосветской чернью или перед безгласным, рабски покорным народом («населением»). Но они, эти трое, мистическим образом сошлись однажды, как теперь говорят, вживую.
6 января 1936 года Михаил Афанасьевич Булгаков читал пьесу «Александр Пушкин» для руководства Большого театра: дирекция захотела поставить по этой пьесе оперу. Запись в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой: «У нас в два часа — 
Яков Л*., Мутных**, Шостакович и Мелик-Пашаев. М. А. читал “Пушкина” (у них мысль об опере). Шостакович вежливо благодарил, сказал, что ему очень понравилось, попросил экземпляр. Потом обедали. Шостакович играл из “Светлого ручья” —
польку и вальс, Мелик — его вальс “Златые горы”» (здесь и далее цит. по: Дневник Елены Булгаковой. М., 1990).
С Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем, которого прочили в соавторы к драматургу, Булгаковы познакомились незадолго до того. 22 декабря 1935 года Елена Сергеевна записывает в дневнике: «На генеральной “Леди Макбет”. Музыка очень сильная и оригинальная. Познакомились с Шостаковичем…» Речь о постановке «Леди Макбет Мценского уезда» в филиале Большого театра. Но знакомство с музыкой Шостаковича, как свидетельствует дневник Елены Сергеевны, состоялось почти двумя годами ранее, перед премьерой той же оперы в Театре имени Немировича-Данченко: «В театре Немировича — генеральная “Леди Макбет”... Музыка Шостаковича — очень талантлива, своеобразна, неожиданна: мазурка — у старика-свекра, полька — у священника, вальс — 
у полицейских, чудесные антракты». 
Пожалуй, ни одна современная опера не вызывала у четы Булгаковых такого интереса: спустя десять дней после генеральной репетиции в филиале Большого театра, 3 января 1936 года Елена Сергеевна записывает: «Вчера на втором представлении “Леди Макбет”… Мелик блистательно дирижирует. Публика иногда смеется — по поводу сюжета. Иногда — аплодисмент. Особенно в музыкальных антрактах». На следующий день: «Звонил Мелик… и сказал, что дирекция Большого театра просит М. А. прочесть им “Пушкина” и на чтение хотели бы привести Шостаковича». 
Увы, планам Булгакова и Шостаковича с «Пушкиным» не суждено было свершиться. Красноречива запись Е. С. Булгаковой 28 января 1936 года: «Сегодня в “Правде” статья без подписи “Сумбур вместо музыки”. Разнос “Леди Макбет” Шостаковича. Говорится о “нестройном сумбурном потоке звуков”… Что эта опера — “выражение левацкого уродства”… Бедный Шостакович — каково ему теперь будет». 
Почти одновременно развивавшиеся злоключения булгаковского «Мольера» хорошо известны. Обратимся к дневнику Елены Сергеевны. 
6 февраля: «Вчера, после многочисленных мучений, была первая генеральная “Мольера”, черновая. Без начальства… Аплодировали реплике короля: “Посадите, если вам не трудно на три месяца в тюрьму отца Варфоломея…” Аплодировали после каждой картины. М. А. извлекли из вестибюля (он уже уходил) и вытащили на сцену. Выходил кланяться 
и Немирович — страшно довольный <…> Сегодня в “Правде” статья под названием “Балетная фальшь” о “Светлом ручье”. Жаль Шостаковича…». 
И вот развязка! 9 марта: «В “Правде” статья “Внешний блеск и фальшивое содержание”, без подписи… М. А. сказал: «Конец “Мольеру”, конец “Ивану Васильевичу”. Днем пошли во МХАТ — “Мольера” сняли, завтра не пойдет». 
16 марта: «Керженцев критиковал “Мольера” и “Пушкина”. Тут 
М. А. понял, что и “Пушкина” снимут с репетиций». 
Так вышло, так совпало, что и Булгаков, и Шостакович 
в одно и то же время готовили — каждый по-своему — ответ на партийную критику. Булгаков в переписываемом 
в течение многих лет романе «Мастер и Маргарита» (в «московских» главах) вынужден был прибегать к тайнописи, к аллюзиям, намекам, вполне внятным современникам, но уже требующим пояснений для последующих поколений читателей.
Булгаков нерешителен: об этом свидетельствует всё тот же дневник Елены Сергеевны. 23 сентября 1937 года: «Мучительные поиски выхода: письмо ли наверх?.. Откорректировать роман 
и представить? Ничего нельзя сделать. Безвыходное положение». Однако постепенно обстоятельства диктуют новую — пусть 
и утопическую — стратегию дальнейших шагов. Писатель надеется на высокое покровительство «первого читателя».
Но Булгаков — Мольер напрасно искал в Сталине своего Людовика. Великий вождь, желавший походить на «короля-солнце», был по отношению к людям искусства всего лишь палачом-прагматиком. И выбирал — кого казнить, кого миловать — исходя не из художественных, эстетических предпосылок, а из соображений высшей, будто бы «пролетарской» (а на деле провластной и даже личной) целесообразности. 
А что же Шостакович? 18 апреля 1937 года в Крыму он начинает эскизы Пятой симфонии. Работа подвигалась быстро: через полтора месяца были готовы три части (гениальное Largo сочинено за три дня!). Уже в Ленинграде Шостакович завершил партитуру симфонии к 20 июля. Премьера, состоявшаяся в Ленинградской филармонии 21 ноября 1937 года (да-да, того самого 1937!) под управлением молодого дирижера Евгения Мравинского, прошла с ошеломляющим успехом. Восторженная овация зала длилась около получаса. Мравинский поднял партитуру симфонии высоко над головой.
От упреков в «субъективизме и интеллигентском самокопании» симфонию спасли рецензии видных деятелей куль-туры. Слова Алексея Толстого о том, что тема Пятой симфонии — «становление личности», повторил композитор в статье «Мой творческий отчет». В интервью перед московской премьерой в январе 1938 года Шостакович сказал: «Мне хотелось показать в симфонии, как через ряд трагических конфликтов большой внутренней душевной борьбы утверждается оптимизм как мировоззрение» (Шостакович Д. Мое новое произведение // Литературная газета. 1938. 12 января). 
Вернемся к дневнику Е. С. Булгаковой. 25 января 1937 года: «Да, сегодня вечером входит М. А. и говорит: “Вот, прочитай”, — 
дает “Вечерку”. В ней статья, называемая “Мой творческий отчет” Шостаковича (конечно о 5-й симфонии). Ох, как мне не понравилась эта статья!.. Я считаю Шостаковича гениальным. Но писать такую статью!» 
Впору завидовать пушкинской «тайной свободе» — у композитора куда более широкой, нежели у художников слова. «Слово не воробей — поймают, не выскочишь!» — этот перифраз старой как мир поговорки родился в сталинские времена. Композитор же благодаря амбивалентности музыки мог «истину царям с улыбкой говорить»!
Шостакович противостоял режиму не тайно, а абсолютно явно, открыто! Противостоял музыкой, то есть своим, как сказали бы прежде, божественным предназначением! Что же до слов, в особенности слов обязательных, так сказать, ритуальных, которым тоталитарный режим придает особое значение, — не станем преувеличивать их роль, рисуя образ Шостаковича — человека и художника. Тем более — мы теперь это доподлинно знаем — немалую часть этих слов, газетных или сказанных с трибуны, Шостаковичу попросту предлагали либо подписать, либо произнести якобы «от своего имени». 
Булгаков — один из первых слушателей симфонии — увидел (услышал) в Шостаковиче родственную душу. Писателю, по мнению М. О. Чудаковой, был свойствен вкус к разгадыванию. Ои и разгадал Пятую Шостаковича, как и большинство публики на премьерах в Ленинграде и Москве. Современ-
ники — свидетели и жертвы Большого террора — не нуждались в музыковедческих анализах.
Удары «оголенных» литавр и большого барабана в последних тактах финала симфонии — словно гвозди в крышку 
гроба — обнажают «двойное дно» композиторского замысла. За внешним торжеством таится подлинная трагедия, за пресловутым «становлением личности» — смертельное противостояние героя «веку-волкодаву». 
Отдадим должное прежде всего тому прочтению симфонии Евгением Мравинским, которое не случайно стало эталонным. Нечеловеческое напряжение последних страниц финала, долгое и мучительное восхождение к опаляющему ре-мажору — всё словно требовало от дирижера найти тот единственный темп, который отвечал бы чаяниям композитора. И Мравинский нашел его, даже более того, поправил метрономические указания в партитуре, выступив подлинным соавтором Шостаковича. Но это потому, что он тоже разгадал симфонию, ее подтекст.
В фильме Семёна Арановича и Александра Сокурова «Дмитрий Шостакович. Альтовая соната» рядом с описанным исполнением финала Пятой симфонии Евгением Мравинским запечатлен другой финал — Нью-Йоркский филармонический играет на гастролях в Москве под управлением Леонарда Бернстайна. Темпы блистательного американского дирижера — чуть ли не вдвое более быстрые, чем у Мравинского, — как говорят, вызваны неправильными метрономами в изданной в США партитуре Пятой симфонии (об этом, кстати, пишет А. Гаук в своих мемуарах). Но полагаем, основная причина неверных темпов — в неведении выдающегося музыканта о реалиях советской жизни 30-х годов. В незнании подтекста симфонии. А это не могло остаться незамеченным в России, не могло не вызвать удивления у российских слушателей.
На склоне лет Бернстайн признавался, что сверхбыстрая кода финала (чуть ли не галоп!) и дирижирование с улыбкой на лице (в отличие от сурово-медленной коды Мравинского) были едва ли не самой печальной его ошибкой за всю жизнь. 
Мы видим, что и тайнопись булгаковской прозы, и тайная свобода музыки Шостаковича в равной мере требуют от интерпретаторов, читателей, слушателей знания исторического контекста эпохи. «Рожденные в года глухие», шедевры Михаила Булгакова и Дмитрия Шостаковича запечатлели свое 
время, но принадлежат вечности. 
Иосиф РАЙСКИН
---------------------------------------------
* Я. Л. Леонтьев — директор филиала Большого театра.
** В. И. Мутных — директор Большого театра.

Санкт-Петербургский Музыкальный вестник, № 10 (171), ноябрь 2019 г.
Источник:  https://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~rb0ua