Альпийский реквием

19 Июня 2018

Альпийский реквием

…ничего священного я не видел, и то,
что считалось славным,
не заслуживало славы...
Э. Хемингуэй

Программа нового сочинения Александра Радвиловича «Альпийский реквием» отсылает к событиям столетней давности. В 1917 году в долине реки Изонцо в Альпах австро-немецкие войска начали очередное наступление с обстрела из «газометов». Битва при Капоретто стала одним из крупнейших сражений Первой мировой войны.

Мерные, неторопливые звуки колокола. Сцена пуста, лишь дирижер словно одухотворяет расставленные тут и там инструменты: повинуясь его жестам, рядом с ними появляются музыканты. Их немного, но возникает ощущение, что, как ни считай, ошибаешься. Лишь позже, рассматривая партитуру, понимаешь: иногда к барабану или колоколу подходит один из вокалистов, в руках у других появляются теипл-блоки, бонги, трещотка реко-реко, шелестящий рейнстик…
Раскаты литавр и рототомов — как отдаленный гром. Его рокотание порождает тревогу, но скоро воздух наполняется шелестом дождя: мы слышим, как барабанят по листьям крупные капли, обрушиваются струи, бурлят образовавшиеся ручейки. Гроза проходит. То у одного, то у другого инструмента появляется восходящая интонация: все «раскрывается», тянется вверх. «In terra pax» — «На земле мир».
Состав выбран самый «неромантичный»: ударные и приготовленное фортепиано. Важным становится сопоставление гулкого, глуховатого звука маримбы и просветленного, «плывущего» — вибрафона. Четыре солиста — их голоса даны почти все время в тесном расположении. Радвилович отказывается от хора, который привносит ощущение всеобщего — единого переживания многими. Напротив, каждый в зале словно отделен от всех, погружается только в свои ощущения — как человек, вслушивающийся в плеск дождевых струй. Оттого разделы Реквиема, сменяющиеся как будто кинематографическими наплывами, воспринимаются как некие припоминания Introit'a.
Композитор изменил порядок частей: после интроита, понятого почти буквально как «вхождение» — все музыканты входят на сцену уже во время исполнения части, — звучит «Dies irae». На тремолирующем фоне выделяются сухие нисходящие терции у литавр, маримбы, приготовленного фортепиано, они отдаленно напоминают начальный ход средневековой секвенции. Краткая восходящая формула «Tuba mirum», — все цепенеет, лишь проносится мольба о пощаде: «Miserere!»…
Треск малого барабана возвещает о начале атаки. Сирена, крики «ура!», звон, стук, лязг выстраиваются в динамичную звуковую картину, захватывающую своим ритмическим богатством. Упоение боем сменяется алеаторикой: ритмы утрачивают упорядоченность — вдруг все затихает, и неостывшее пространство начинают заволакивать зловещие свистящие звуки. Эта сцена решена предельно натуралистично вплоть до предсмертных хрипов людей, задыхающихся в газовой атаке. Один за другим опускаются за рояль вокалисты. Под механистически чеканный ритм в зал входит Император (смерть? Император Атлантиды из одноименной оперы Виктора Ульмана?) в черном плаще и противогазе. Он торжественно обходит поле битвы, награждая ударников, пианиста, дирижера железными крестами. «Lacromosa dies illa» («Полон слез тот день») — раздаются вослед ему не пение, а одиночные исчезающие голоса.
Вот все стихло, как после грозы. Снова «плывут» прозрачные аккорды вибрафона. Вновь показываются вокалисты, но на их лицах грим: мы видим мертвые черепа. «Requiem aeternam… amen…» Позвякивают колокольчики, щелкают и свистят птицы. Один за другим пропадают из поля зрения участники ансамбля, и вот уже над пустой сценой плывет одинокий звук колокола.
Реквием Радвиловича противоречив: в партитуре есть мастерски выписанные страницы, которые являются в первую очередь музыкальными высказываниями. И в то же время мы видим, что авангардные исполнительские приемы оборачиваются звукоподражанием. Прямая программность приводит к предельной конкретике, публицистической резкости. Это не реквием скорбящих и не реквием-утешение.
В нем нет упования на спасение, какое дает религия, — нет имени бога (как нет его и в романе Хемингуэя, также посвященного битве при Капоретто). Это реквием-протест, и память тут же выискивает близкую ассоциацию — например, газовую атаку в Думе близ Дамаска в начале апреля 2018 года, несмотря на то что возле названия произведения стоит другая дата — 2017.
Рафинированный слушатель протестует: ему претят и натурализм, и театральность действа. Он не замечает, что, вобрав в свою память все до последнего колеблющегося отзвука, он, выйдя из концертного зала, говорит только об этом сочинении. Разве этого недостаточно?
Евгения ХАЗДАН
Источник:  http://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~akQzr