А зори здесь…

31 Октября 2018

А зори здесь…

Кажется, что Китай становится все ближе к Петербургу: сейчас даже на табло Московского вокзала зажигаются надписи иероглифами. В Михайловском театре идет «Свадьба Фигаро» в стиле шинуазри; в июле в Концертном зале Мариинского театра выступал Китайский филармонический оркестр; в Мариинском-2 в сентябре была показана опера Тан Цзяньпина «А зори здесь тихие...» по мотивам повести Бориса Васильева в постановке Национального центра исполнительских искусств Китая.

Премьера оперы состоялась в 2015-м и была приурочена к семидесятилетию победы над фашизмом. Что в советской повести оказалось созвучно китайским настроениям? Чем в их глазах оказывается Россия и советская действительность того времени? Наконец, как этот спектакль смотрится сегодня в нашей стране, где еще есть те, кто помнит войну, и где не только читают повесть, но знают и ее кинематографическое прочтение, и оперу Кирилла Молчанова с пронзительным «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели»?
Первый уровень соприкосновения культур — цитаты. Эстетика европейской оперы позволяет прибегать к ним для воссоздания национального колорита. Россия для Китая — экзотика, и, текст оперы содержит многочисленные отсылки к российской и шире, европейской культурной традиции. Некоторые из них вызывают улыбку. Русские пейзажи с березками (и «березовый хор» — в белых с черными отметинами одеждах). Одна из сцен начинается тем, что Васков рубит дрова, правда, он умудряется проделывать это сидя… Монолог о солдатах, которые всем бы хороши, если бы не пили, сопровождается глотком из какого-то крохотного пузыречка (и в емкости остается еще что-то, чем потом старшина угощает Лизу). У воюющих девушек рукава гимнастерок аккуратно подвернуты, так что получаются модные «две трети» (старшина непорядка в одежде не замечает).
Любопытно видеть плывущее движение хоровода в стиле ансамбля «Березка» (сарафаны черного цвета, по которому узкими красными полосками вычерчена крупная клетка) с движением рук — вот плавно развели в стороны, раскрываясь, а потом подбоченились, началась «Камаринская», и парень пошел вприсядку... Сельский праздник — судя по снопам — жатва, и селяне держат в руках… почему-то сенные грабли и еще громадный в полчеловека пузатый глиняный жбан. На кринку как-то совсем не похоже.
Цитаты литературные создают контрапункт бытовым сценам, перекликаясь с ними и поэтизируя обыденность. Вот Соня Гурвич читает стихи. В повести и в советской опере это Блок (только суровое «Рожденные в года глухие» Молчанов заменил загадочным и по-своему страшным: «Тихо вылез карлик маленький и часы остановил»), но за пределами России конечно же Пушкин. «Что день грядущий мне готовит» — в контексте оперы строчки поэмы становятся пророческими. «Письмо Татьяны» соединяет две сцены: это в разгар праздника получает письмо старшины его мать, это пишут письма домой девушки-бойцы…
Цитаты во множестве встречаются в тексте и на музыкальном уровне. В самом начале оперы звучит хор «Заря», фактически молитва, и в нем отчетливо проступают интонации предсмертной арии Ивана Сусанина: «Последняя заря... Настало время мое!» В следующем далее монологе Риты Осяниной мы слышим гимнические фразы, отсылающие к арии Кутузова («Величавая в солнечных лучах»). Вот девушки уходят за старшиной, и в оркестре прорывается тема шубертовской «Неоконченной симфонии».
Помимо таких «говорящих» цитат есть жанровые и тембровые характеристики. Открывает оперу тихое пение баяна. Пролог — воспоминание седого старшины, и вся опера —
будто страницы его дневника. Чаще всего переход от одной сцены к другой сопровождается появлением этой мелодии (а дальше она окажется песней о дороге… — нет, не цитатой знаменитой военной песни, но очень удачной стилизацией). Лизу Бричкину характеризуют пасторальные звучания, имитирующие щебет птиц и блеянье овец. Солирующая скрипка звучит при появлении красавицы Женьки Комельковой, подчеркивая ее обособленность и независимый нрав. Движение немцев совершенно предсказуемо передано звучанием низкого дерева и малого барабана. Эта музыкальная характеристика откровенно карикатурна и очень напоминает изображение неприятеля в фельетонах и фильмах того времени.
Россия в опере предстает мечтательно-задумчивой женской страной. Она помнит свои исконные традиции (деревенский праздник), ее кружат вальсы — этот жанр появляется часто, иногда как будто в звучании паркового военного оркестрика, в другой раз перед нами почти бальный танец или же раздел арии.
Странными кажутся лишь перемены сценического оформления. Как будто от эпизода к эпизоду в полном беспорядке чередуются времена года, и после зимнего пейзажа зрители видят ветви деревьев с пламенно-красной листвой… Не сразу понимаешь, что режиссура построена на сопоставлении пяти основных элементов Китая: земли, воды, огня, дерева и металла. Сцена в бане расставляет все по своим местам: девушки — это вода, они чисты, их мысли светлы и прозрачны. «Земное» — народный праздник, старшина Васков. Война — стихия огня. Задник и декорации демонстрируют перемены стихий, а не времен года, и, например, сцены в болоте также идут на фоне вздымающихся языков пламени.
Хор в белых с темными отметинами балахонах — это стихия дерева. Березы встают за свою землю вместе с бойцами, поддерживая и заслоняя их. В этом ряду отчаянная бравада Женьки с ее «Расцветали яблони и груши» превращается в говорящую цитату, в призыв-обращение к родственной стихии. Последний элемент — металл — это воспоминания девушек — то, что у нас сегодня называют «скрепами»: муж, ребенок и склоняющаяся над ним мать — для Риты, «полковник» — для Женьки, «Ленский» — для Сони…
И вот уже не цитаты, не отсылки к музыке то Шостаковича, то Прокофьева, — вас занимает китайский текст, который все отчетливее проступает сквозь европейскую оболочку. Теперь лейтмотив баяна — песня о дороге — приобретает значение дао —
символа пути.
Становится понятен выбор композитором именно повести Васильева: в ней предельно обострен контраст женственного —
и войны. Гибнущие женщины (ведь их в Китае значительно меньше, чем мужчин) — «чьи-то жены, матери, возлюбленные» — вызывают наиболее острую эмоциональную реакцию. В финальном хоре можно расслышать интонации песни «It’s Impossible», часто звучавшей в 1970–1980-х в исполнении Комо Пери, но не тихие, интимно-доверительные: это патриотический гимн, выполненный в совершенно советских тонах.
Опера Тан Цзяньпина показывает: «восточный сосед» прилагает немалые усилия, чтобы понять нашу культуру, соотнести со своей системой координат. Постановка выполнена на высоком уровне. Это масштабная демонстрация усвоения и в значительной степени присвоения китайцами европейских форм музыкально-драматического искусства. Спектакль — попытка говорить на нашем языке и с помощью понятных нам символов. Правда, не всегда мемы, посылаемые залу, расшифровываются так просто. Например, когда на сцену (после гибели девушек) выбегает китаец и, целясь в зал, почти что кричит: «Всех вас перестреляю!», начинаешь думать, что здесь есть и еще что-то. Женственное — это Россия, себя же Китай явно представляет в мужском обличии.
Отметим высокое мастерство китайских музыкантов: прекрасные голоса Чхан Яна (старшина Васков), Сюй Сяоин (Рита), соединенные с великолепными актерскими данными. Тщательно выстроены характеры: мечтательная Соня Гурвич (Чжан Чжо), отчаянная Женька Комелькова (Ван Хунъяо), простодушная Лиза Бричкина (Ли Синьтун) или фантазерка Галя Четвертак (Лю Лянь). Оркестровую ткань нельзя назвать оригинальной; избранный композитором путь использования многочисленных цитат и жанровых отсылок часто ведет к ощущению вторичности. Тем не менее фактуры выстроены умело и разнообразно (дирижер Люй Цзя). Особенно же хорош хор: его звучание академически безупречно, а в завершающем аккорде хора a cappella «Как тихо, как спокойно» мы слышим отменных басов-октавистов.
Евгения ХАЗДАН
Источник:  http://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~CWFrM