«Кунсткамера — это научная лаборатория»

 

28 Февраля 2019

«Кунсткамера — это научная лаборатория»

Мы беседуем с директором Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН чл.-корр. РАН, профессором Андреем Владимировичем Головнёвым о том, что есть Кунсткамера по своей сути, о ее миссии, наиболее актуальных на сегодняшний день направлениях антропологии, этнографии и этнологии, а также о том, нуждается ли наука в популяризации.

— Кунсткамера до сих пор известна обывателю как музей редкостей, а не как одно из научных отделений Российской академии наук, которое является колыбелью российской науки. Что же все-таки первостепенно для Кунсткамеры — музейная или научная деятельность?

— Если бы вы опросили этнографов и археологов нашей страны, а еще лучше — зарубежных стран, то услышали бы от них, что Кунсткамера — это академический институт. Возможно, они бы даже забыли упомянуть, что это еще и музей. Кунсткамера действительно позиционирует себя и известна в научных кругах именно как научно-исследовательское учреждение, и формально мы относимся к Министерству науки и высшего образования РФ. Среди ученых и чиновников мы известны в большей степени как учреждение науки, а в массовом сознании Кунсткамера — старейший музей, музей диковин. В этом есть и основание, и резон, и потенциал развития, ведь музей по своей природе и по сути — это самая что ни на есть колыбель науки. Задолго до формирования музеев в Новое время стихийное музейное движение выражалось в собирании и коллекционировании интересных вещей, загадок, необычных предметов и их исследовании и хранении — всё перечисленное и составляет основу музейного дела. Музей и наука, таким образом, всегда шли рядом, возьмем для примера хотя бы Александрийский мусейон, с которого вообще начинались образование, наука и культура, — это был одновременно исследовательский, научный и культурный центр. Когда Кунсткамера только создавалась, она тоже была частью единого академического проекта Петра I: через десять лет рядом с нами была учреждена Академия наук, частью которой мы впоследствии стали, и Академический университет, преемником которого стал Санкт-Петербургский государственный университет. Вы видите, что музей, наука и образование изначально тоже были здесь объединены. Разделение этого тройственного союза полезно только в том случае, если налажена обратная связь. И всё равно во всей нашей деятельности мы всегда возвращаемся к этому вполне естественному объединению, которое выражено в формуле «музей — ¬наука — университет». Поэтому сам вопрос, что же для нас первостепенно, музейная или научная деятельность, теряет смысл: в этих стенах музей и наука существуют в тесной неразрывной связи. И к этим составляющим обязательно присоединяется образование, ведь музей — очаг просвещения. Когда Кунсткамера, бывшая частной коллекцией Петра I, получила статус публичного музея, самым важным для нее стали именно просвещение, образование и научное исследование. Здесь хранятся древности, ценности, редкости, особенности со всего мира, собранные во многих путешествиях людьми, которые знали, что именно и ради чего собирают. Такое коллекционирование есть не что иное, как исследование мира. Кунсткамера всегда была исследовательской лабораторией — здесь находилась первая в Санкт-Петербурге обсерватория, здесь находились анатомический театр и анатомический кабинет. Здесь работали люди, которые создали науку народоведение: этнография появилась в XVIII в. именно в стенах Кунсткамеры, куда привозили и где изучались коллекции предметов культур разных народов. Любой музей вообще должен функционировать как исследовательская научная лаборатория. Музей не существует без науки, иначе музей — это просто амбар, кладовка. Высокий статус Кунсткамеры в научном мире связан с тем, что она всегда была научной лабораторией, а в последние годы мы стараемся еще и нарастить этот потенциал.

— Нужно ли популяризировать науку, научное знание?
— Я придерживаюсь тезиса Густава Роберта Кирхгофа, который говорил, что нет ничего практичнее хорошей теории. Я не разделяю науку на фундаментальную и прикладную и считаю, что наука — это искусство знания и применения этого знания в реальности. Иначе говоря, это цикл приобретения и возвращения знания. Наука занимается тем, что извлекает знание из реальности, ¬креативно его обрабатывает и возвращает. Тогда что такое непрактичная наука, как не тупик? Кому она нужна? Во многом проблема науки и упадка ее популярности, в том числе популярности Российской академии наук, заключалась в том, что она замкнулась в себе, образовался мертвый цикл самообеспечения. По идее, наука вообще должна быть такой, чтобы не нуждаться в популяризации. Ее результаты сами по себе должны становиться популярными.

— Любая наука?
— Конечно, есть, скажем так, долгоиграющая фундаментальная наука, которая предполагает, что ее достижения реализуются много позже, потому что цикл их внедрения долог. Наука изначально должна быть ориентирована на реальные потребности или, по крайне мере, учитывать их. Наука, во всяком случае гуманитарная, должна говорить человеческим языком, не писать заумь, которая может быть прочитана и понята только жрецами от тех же дисциплин. А для этого и писать нужно по-другому. А может быть, нужно не только писать, но и показывать? Подключение науки к медиа¬пространству — это очень важная фаза ее развития. В кинематографе продакшн, то есть производство фильма, — это лишь часть его истории. Постпродакшн, то есть то, что наступает после создания кино, — это вторая необходимая составляющая его истории. Так и в науке: производство ¬научного знания — это одно, а его реализация, приложение — это совсем другое, но такое же важное. Через музей, через вузы, через трансляцию приобретенных знаний молодым людям мы популяризируем наше ¬научное знание, делаем его достоянием общественности. Знание — это, конечно, сила, но для того, чтобы научное знание стало силой, наука должна перестать быть замкнутой. Что касается научпопа — конечно, о науке нужно говорить. Однако популярное изложение должно быть одновременно профессиональным.

— Какие темы, исследования представляют сегодня наибольший научный интерес для антропологов, этнографов и этнологов?
— Сначала давайте разберемся в том, чем занимаются, что исследуют эти науки, в которых есть пересекающиеся ракурсы. Графо — это описание, логос — это познание. Что ценнее: создание образа (графо) или его интерпретация (логос) — сказать сложно. Казалось бы, познание стоит выше, чем описание. На самом деле, я бы с этим поспорил, потому что познание — это всегда моя частная интерпретация, моя оценка действительности. Мой логос приходит и уходит, а затем замещается логосом следующего исследователя. А вот описание остается. Мы создаем портрет народа, и он так же ценен, так же непреходящ, как любой портрет. Если образ народа создан и описан квалифицированно, то цены ему нет на все времена и к нему будут возвращаться последующие поколения исследователей, каждый раз задавая новые вопросы этому образу народа, портрету, народоописанию. В этом смысле графо оказывается выше логоса. И второе пересечение — антропо- и этно-, то есть этнос и народ. Не берусь спорить, что важнее. Наше мировоззрение вообще антропоцентрично, и наука о человеке — наиважнейшая из наук, ведь главный вопрос, который задает себе любой человек, — кто есть я и что есть я в этом мире. Антропология отвечает на множество вопросов, следующих из этого основного посыла, и поэтому нередко впадает в соблазн исследовать вообще всё подряд про человека, ибо что в этом мире отстранено от человека? Народ — это тоже явление универсальное, нынче много споров, где и когда появилась категория народа, вечна ли она, нельзя ли преодолеть этничность, распределение человечества на народы? Я бы вообще не стремился ответить на этот не дающий покоя многим вопрос, потому что и в сегодняшней реальности, несмотря на всемирную глобализацию, интернационализацию, люди всё равно нуждаются в сообществах, которые им близки и где они чувствуют себя уютно. Человек может сколько угодно путешествовать по этому огромному миру, но у него должен быть дом, куда он возвращается, где говорят на его языке, где он понятен и где ему всё понятно. Культура — это прежде всего одна тональность самовыражения, взаимопонимания, это среда и пространство, где нам уютно, — и это и есть народ. Мало того, это та среда, в которой человек спасается, если ему грозит опасность. Именно народ мобилизуется на защиту себя и своих членов, если что-то неладно. Я ни в коей мере не считаю интернационализацию каким-то негативным явлением, тем не менее распределенность по народам — это вполне естественное для человечества явление. И совершенно не читают Священного Писания и «Историю» Геродота те, кто утверждают, что народы возникли благодаря печатному станку капитализма в Новое время. Почитайте Священное Писание, и вы уткнетесь в этнографию, причем такую плотную этнографию, о какой сейчас размышляют постмодернисты-этнографы. Иначе говоря, первые же свидетельства показывают нам очень плотную и значимую этнографию — распределение на народы. Говоря об антропологии, этнологии и этнографии, мы должны видеть все эти грани и понимать, что они пересекаются и дополняют друг друга. Изучение народов — сегодня сверхактуальная тема, ведь мы видим, как легко разрушить отношения между ними при несоблюдении основ межэтнической этики. Главный концепт сегодня — это навязывание чужих ценностей, иначе говоря, конкуренция за общечеловеческие ценности. Кто сегодня имеет право называть свои ценности общечеловеческими — вот конкурентное поле противостояния сегодняшних цивилизаций. В основе лежит опять-таки разделение систем ценностей различных народов и сообществ народов. Что касается общечеловеческих или антропологических сюжетов, они тоже для современных исследователей, безусловно, важны. Это гендерные сюжеты, их эволюция, развитие и перспектива, детство, поколенческие отношения, киберэтничность, изучающая существование современного человека в виртуальном искусственном пространстве, которое становится всё более реальным. Ученым интересно всё, связанное с телом человека, с социальным пространством, с движением и статикой, с состояниями ценностей, символами, семиотическими категориями, то есть всё, что собой представляет в целом культура человека. Интересны вопросы религии, потому что религия часто выходит за пределы этничности, покрывает собой большее пространство, и это новый уровень идентичности. Исследование идентичности в разных ее аспектах тоже привлекает современных ученых. Предметом исследования становится и такое явление, как колонизация. Моя последняя книга так и называется — «Феномен колонизации». Этот процесс, если понимать его как экспансию всего живого, многократно древнее человека. Одно из моих наблюдений состоит в том, что колонизация — это всегда двусторонняя дорога: если ты отправился покорять другое царство, то тем самым ты открыл врата в собственное царство. Тебе кажется, что ты колонизуешь покоренную тобою страну, но на самом деле это начало колонизации ¬твоей страны. Мы наблюдаем это сегодня, когда мир обеспокоен обратной волной колонизации. Европа колонизовала третий мир, не подозревая, что когда-то он колонизует ее. На самом деле мигранты — это не что иное, как эхо колонизации. Негативные коннотации слова «колония» — это во многом проекция американского комплекса, в XIX в. это слово было популярным, а в Античности колонизация считалась искусством и наукой. Россия гордилась тем, что она страна колонизующая, осваивающая новые колонии. И только много позже это было представлено как порок человеческой истории. Но есть еще один интересный момент: США — это страна, в которую мигрировали и продолжают это делать переселенцы со всего мира. Сложно сказать, кто кого колонизует — США мир или мир США, это все-таки встречное движение. Даже несколько приведенных примеров убеждают в том, что антропология, этнография и этнология — это удивительные науки, которые предоставляют исследователям широкое исследовательское поле.

Беседовала Евгения ЦВЕТКОВА
Фото предоставлено Музеем антропологии
и этнографии им. Петра Великого
(Кунсткамера) РАН
Источник:  http://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: https://www.nstar-spb.ru/~vX8pq