Столетье безумно... и славно

31 Октября 2017

Столетье безумно... и славно

Громада двинулась и рассекает волны.
Плывет. Куда ж нам плыть?
А. С. Пушкин


Да, опять Александр Сергеевич! Последние строки того же стихотворения «Осень» (см. с. 4 настоящего выпуска газеты). Писано в Болдине, но не в холерном 1830-м, а тремя годами позже. В предпоследнюю «болдинскую осень», осень патриарха, «умнейшего человека России». Нет, не даром XII строфа-октава Пушкина не окончена. Вопрос, заданный поэтом, остался без ответа до сей поры!

Хорошо бы большевики задумались тогда — в апреле ли, в июле, в октябре семнадцатого: куда ж нам плыть? И ведь предупреждал же Георгий Валентинович Плеханов, чьим учеником Ленин себя считал: «Русская история еще не смолола той муки, из которой со временем будет испечен пшеничный пирог социализма… Действия большевиков красноречиво доказывают, что горе от ума — не их горе».
Куда там! Вождю пролетариата теперь приписывают даже авторство знаменитого наполеоновского: «Главное ввязаться в бой, а там видно будет!» Но Наполеон рисковал десятками тысяч своего войска, за спиной же Ленина была Россия, крупнейшая держава мира.
За спиной большевиков — тот самый, по слову Анны Ахматовой, «стомильонный народ», которому скоро заткнут рот. Да и было ли дело творцам неслыханной утопии до народа? Когда наступит нехватка муки — не для «пшеничного пирога социализма», а для прокорма победившей революции, — устроят продразверстку, отобрав у обманутого крестьянства и дарованную землю, и семенной хлеб. Как не быть после этого голоду!
Заметили ли вы, читатель, что столетие великой революции нынче проходит как бы … незамеченным. Никаких грандиозных торжеств не намечается (сериалы на ТВ, научные конференции, журнальные да газетные статьи —
не в счет). Может, и в самом деле пришло время задуматься, оглядеться?
Оглядимся, задумаемся, вспомним еще одну пушкинскую осень: 19 октября 1825 года («Роняет лес багряный свой убор…») и чаще повторяемое: «Всё те же мы, нам целый мир чужбина / Отечество нам Царское Село». Передо мной официоз — Российская газета от
19 октября 2017 года — аккурат в лицейскую годовщину. Читаю (на с. 38): «100 лет назад революция оборвала историю Пушкинского лицея и погубила почти всех лицеистов 73-го курса».
Вам не стало страшно? Что ж, поговорим о культурной революции — и не о плакатном смысле термина, а о его подлинном содержании. О том благе, которое, по мысли зачинателей культурной революции, она должна была нести (и несла, будем справедливы!) советскому народу. И о тех огромных, неисчислимых бедствиях, о тех невосполнимых утратах, которые наша культура потерпела в эти же годы.
Употребляю определение «советский» только как прилагательное к той эпохе, к тому времени. Вдобавок скажу, чтобы все точки над i расставить: едва ли не лучшая часть завоеваний советской культуры, которыми мы доселе гордимся, создавалась не благодаря казенной советской идеологии и эстетике, а вопреки! Хотя, конечно, государственная поддержка культуры, искусств, образования способствовала их развитию (при одновременной их несвободе и политической ангажированности). Известно ведь, что искусства процветали под рукой монархов, при абсолютистских режимах — при дворе Лоренцо Медичи или Людовика XIV, в самодержавной России, наконец... Ну а в СССР — это мы знаем на собственном опыте — знакомство с поэзией, музыкой, живописью, не укладывавшимися в прокрустово ложе нормативной эстетики, было делом подпольным и наказуемым. Советская власть раздавала премии — Сталинские и Ленинские — и по-своему очень любила искусство; в ночном разговоре с женой Осип Мандельштам сказал, что нигде так высоко не ценят поэзию: за неё расстреливают!
Красноречивы два свидетельства — реплика Дмитрия Шостаковича (по воспоминаниям Галины Вишневской) не о сталинском, а о брежневском, то есть «вегетарианском», времени: «Скажите спасибо, что еще дают дышать!» и слова поэта Давида Самойлова: «Спасибо, что подавляли». Настоящее искусство растет не в оранжереях, а в суровой борьбе с косной толпой, с жестокой и невежественной властью. Художник закаляется в этой борьбе (хотя так и просится на язык черный юмор: если остается жив!). Поставим рядом и афоризм Валерия Гаврилина: «Искусство — реакция на духовную несвободу…»
Признаться, я с особым удовольствием нашел у Гаврилина следующее высказывание: «Страшна полукультура, полузнание, так как их, как правило, хватает лишь на то, чтобы скрыть другую половину — незнание». Лет тридцать назад я готовил для журнала «Искусство Ленинграда», где заведовал отделом музыки и музыкального театра, статью под заглавием: «Поликультура или полукультура?»
Заданный вопрос не риторический — он имеет прямое отношение к культурной революции. Знаменитый проект Козьмы Пруткова
«О введении единомыслия в России» был блистательно реализован большевиками. Вместо разных партий и общественных организаций —
«есть такая партия!», единственная и непогрешимая. Вместо разных там философий или, упаси Бог, религий — единственное вероучение: «Учение Маркса непобедимо, потому что оно верно». Вместо классических гимназий и реальных училищ, кадетских корпусов и женских институтов, церковно-приходских школ и епархиальных училищ — единая трудовая школа. Но культура-то не едина! И никогда не была единой ни в России, ни где-либо в мире. Нет нужды перечислять заслуги добросовестных культуртрегеров, несших культуру в рабочие, крестьянские, красноармейские массы; об этом написаны сотни книг и исследований. Наркомом Луначарским, действительно любившим музыку, были спасены от ленинского погрома («предлагаю все театры положить в гроб») Большой и Мариинский театры. Луначарским же была объявлена при открытии Петроградской филармонии в 1921 году «всеобщая музыкальная мобилизация».
При Сталине народу вернули «монархическую» оперу «Жизнь за царя», пусть и изуродованную и отчасти обессмысленную новым либретто; вернули «чуждую пролетариату» (почитайте советские газеты 1920–1930-х годов!) музыку Чайковского, музыку эмигранта Рахманинова и стали выпускать пластинки эмигранта Шаляпина. Но остережемся благодарить вождя народов, часто посещавшего Большой театр и в одно из посещений растоптавшего оперу Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», о которой говорили как о величайшей русской опере после «Пиковой дамы».
В дореволюционной России была высочайшая культура «верхних» сословий — назову ее условно дворянской (собственно дворянской она оставалась, быть может, до последней трети XIX века). Надо ли говорить, что все главнейшие завоевания отечественной культуры связаны с ее дворянской ветвью? С тесно спаянной с ней культурой разночинной интеллигенции, образованного купечества?.. Надо ли говорить, сколь пострадала от рук большевиков в целом русская интеллигенция, которую вождь назвал не мозгом нации, а ее г...? Вот когда России пробили ломом голову!
Была столь же высокая (по-своему, разумеется) многовековая и самодостаточная крестьянская культура, давшая изумительные образцы во всех сферах искусства: от резных наличников и украшений дома, деревянной скульптуры и икон сельских богомазов, лубков и деревянных игрушек, гончарных и прочих промыслов — до поразительного в своем многообразии фольклора: былин, духовных стихов, сказок, песен… При раскулачивании во время коллективизации — воистину в годы великого перелома — ломали хребет русскому крестьянству, он же становой хребет всей России! За хранителями вековой крестьянской культуры, за сказителями былин и духовных стихов охотились как за носителями чуждой вредоносной идеологии. Ссылали их в лагеря или уничтожали — а вместо них насаждали фальшивых воспевателей новой власти, сочинителей эпических сказаний о Ленине и Сталине, псевдонародных песен и частушек о колхозном строе.
Была сословно замкнутая культура русского духовенства, впрочем, сообщавшаяся со светским миром, ибо религия, духовная музыка и литература были в стране неотъемлемой частью культуры всех сословий. Были субкультуры городской рабочей слободы, корпоративных сообществ — офицерских, студенческих, национальных общин. Оговорюсь: это схематический всё-таки чертеж, не претендующий на исчерпывающую научную полноту. Но, главное, мне хотелось подчеркнуть, что всё мощное и великое многообразие культуры невозможно привести к общему знаменателю.
Между тем именно это и пытались сделать в советское время. Взгляните на великолепную художественную метафору революции —
живописное полотно Бориса Кустодиева на 1-й странице настоящего выпуска газеты. Большевик широко и уверенно шагает по России, попирая дворцы и церкви, давя сапогами безликую массу — народ то есть!
Большевики, надо им отдать должное, объявили ликбез, пытались засыпать, как им казалось, зияющие провалы в культуре низов. Срыв вершины и засыпав овраги, что получили — правильно: ровное гладкое место в лице так называемого Пролеткульта. Вместо многослойной органичной живой и разветвленной поликультуры выстроили единую для всех, управляемую из единого идеологического центра полукультуру. Потом не один раз, пытаясь восстановить порушенную культуру, исправляли «перегибы» с помощью постановлений ЦК, Политбюро, посредством статей в партийной печати и прочих инструментов влияния. При этом всё время допускались новые «перегибы». Через десять лет после погрома 1948 года, учиненного над великими советскими композиторами, в 1958 году вышло Постановление ЦК КПСС «Об исправлении ошибок в оценке опер “Великая дружба”, “Богдан Хмельницкий” и “От всего сердца”». Передавали ядовитую реакцию Д. Шостаковича: «Историческое, видите ли, постановление об отмене исторического постановления». Не станем повторять то что хорошо известно сегодня непредубежденному читателю о бесконечных жертвах сталинского террора, добавим лишь что зачинался этот террор в пожаре 1917 года.
Удивление, переходящее в восхищение, — вот самые непосредственные чувства, рождаемые великим искусством — литературой, театром, музыкой, живописью. Оно позволяет сегодня говорить о культуре России, как о самом ее драгоценном национальном достоянии. Осмелюсь сказать, культура сохранившая себя в минувшее столетие, сохранит Россию на века.
Иосиф РАЙСКИН
Источник:  http://nstar-spb.ru/
Короткая ссылка на новость: http://www.nstar-spb.ru/~xFZVg