Прекрасная Елена

Прекрасная Елена

Памяти Елены Холшевниковой (1935—2013)

Пребудьте неизменною
К друзьям душевной Леною,
Средь праха и средь тлена,
Средь суеты сует —
Прекрасною Еленой
В нехудшей из газет…


Она и пребыла, и осталась в моей (скажу и от лица друзей — в нашей) памяти той «душевной Леною», что запечатлена в посвященном ей мадригале. А когда он был поднесен мной — сейчас точно не припомню, думаю, где-то в начале 70-х.

Перечитывая нынче давние строки, удивляюсь — говорю это, поверьте, не в похвалу самому себе — насколько верно схвачены оказались и человеческие черты, и приметы времени. Так бывает, когда живешь во времени, а не просто проживаешь отпущенный тебе срок. Так бывает, когда радуешься единомышленнику, разделяющему твои взгляды вопреки тому единомыслию, что насаждалось и утверждалось высочайше. Сегодняшнему молодому читателю, боюсь, не представить, средь какого идеологического праха и тлена печатались наши рецензии и статьи, из (средь) какого сора — поэт всегда прав — росли стихи, сочинялись симфонии, ставились оперы и балеты… Стихи могли быть отвергнуты не редактором, а скорее неумолимым цензором (нередко в одном лице), оперы или балеты запрещались художественным советом (читай — партийным начальством), не дойдя до сцены, прямо на генеральной репетиции (ее, кстати, называли в кулуарах генеральским смотром). Кинофильмы годами (десятилетиями!) лежали на полках Госфильмофонда. Стихи молодых поэтов, полотна современных живописцев громились генеральным (первым) секретарем, а главный идеолог страны мог сказать писателю-фронтовику, что его роман о Сталинградской битве, о великом народном подвиге, будет напечатан разве что через двести лет!
«Ленинградскую правду», орган обкома и горкома КПСС, делали «не худшей из газет» те талантливые журналисты, что умели сберечь лицо в океане обезличенной информации, ухитрялись сохранять живую русскую речь в потоке официоза и «канцелярита». Вы догадываетесь, что я говорю об отделе культуры. Именно там и работала редактором-обозревателем Елена Владиславовна.
Мы познакомились на концертах «Ленинградской музыкальной весны» — уже одно это могло свидетельствовать о широте и неординарности вкусов Лены (я буду ее так называть в память о нашей молодости) — современная музыка обычно не привлекала внимание журналистов. Разумеется, о кантатах к ленинским дням, о других социальных заказах писали по разнарядке все кому не лень, но о симфониях и квартетах, вокальных циклах и фортепианных трио — увольте! Эта территория предоставлялась музыковедам-профессионалам, чьи рецензии, пройдя через узкое горлышко газетной редактуры, шли к читателю. Хотя, по правде говоря, назвать территорией дарованное музыке место — язык не поворачивается. Сегодня авторы привыкли к многословию, их рецензии и обзоры не скованы в такой степени жесткими рамками газетной полосы, но главное, не обузданы собственной, авторской рукой, чувством меры (поневоле вспоминаешь чеховское: краткость — сестра таланта). Как-то я с завистью прочел, что музыкальный обозреватель «Нью-Йорк таймс» Гарольд Шёнберг должен был укладываться в отпущенные ему ежедневные (!) сто строк. Стенографистка, записывающая по телефону его впечатления после концерта, вовремя предупреждала: «Мистер Шёнберг, осталось тридцать строк». Осталось… Мы и о них могли только мечтать. Помню, рассказав Лене о Гарольде Шёнберге, принес ей не то эпиграмму, не то жалобную песнь:

Моему редактору

Нам не дано предугадать,
Как слово наше наберется,
Нам тридцать строк
порой дается,
Как нам дается благодать!

Но к Лене, кстати, мои жалобы не относились. Она в отличие от иных редакторов (а нам приходилось иметь дело и с другими городскими газетами — собственно музыкальных печатных органов тогда не было) сражалась за каждую нашу строку (если она того стоила, конечно) и в условиях ежедневной газеты давала возможность познакомиться с вечерними гранками. Правда, оставался еще ночной выпускающий редактор, который мог в недобрую минуту снять заметку целиком или сократить — любые политические или даже спортивные новости могли нас потеснить… Приходилось писать — мне как инженеру по образованию это понятие было хорошо знакомо — с «запасом прочности», чтобы после всех редакционных хирургических вмешательств уцелела суть, не пострадало главное в рецензии.
Зато ведь и хорошая была школа. Лена безжалостно отрезала слишком долгие, пространные вступления-подходы, призывая экономить место, а заодно и читательское время — газету читают и на ходу, в метро. Яркий заголовок приветствовался (но порой не проходил на «верхних этажах» редакции: идеологическая чистота сочеталась там с предельной чопорностью). Изысканная цитата, поэтический эпиграф встречались с нескрываемым удовольствием. Лена — филолог и дочь филолога, выдающегося стиховеда, профессора Ленинградского университета Владислава Холшевникова — немедля включалась в словесную игру, но тут же охлаждала не в меру «разыгравшегося» автора: «Хорошо пишите, но не для нас». Эта фраза поначалу вызывала на спор, но потом осознавалась как выражение ответственности перед широким читателем газеты — отнюдь не только посетителем филармонии или музыкальных театров.
Но Лена была верным нашим союзником в отстаивании права хотя бы на минимальную профессиональную терминологию в музыкальных рецензиях. Такие простые понятия, знакомые любому слушателю даже с небольшим опытом, как тематический материал, сонатное аллегро, разработка, фуга, полифоническое развитие — беру наугад эти примеры — обычно вырезались редакторами газет. «Почему?» — возмущались мы, и Лена нас всегда поддерживала на редакционных летучках: «Перечитайте заметки в дореволюционных петербургских газетах, те, что сегодня считаются образцами русской музыкальной критики, и вы найдете в них преследуемые вами термины». «Почему, — помню, спрашивал я, — бабушкам с малолетними внуками, следящими за чемпионатом по фигурному катанию, внятны все эти тройные тулупы, ридбергеры, сальховы, а за сонатную форму или за мажорную коду в финале мы должны извиняться?» Лена, смеясь, рассказывала потом, что пример «с бабушками и ридбергерами» подействовал-таки, но что благодарить прежде всего надо… Машу — Марию Александровну Ильину, многолетнюю заведующую отделом культуры. Немногим старше по возрасту, она осуществляла неукоснительное партийное руководство, но как не вспомнить с признательностью, что второе слово в названии отдела охранялось ею с не меньшим рвением!
А я благодарил и Машу, и Лену, когда в ноябре 1970 — поверьте, во времена глухие, да еще вслед за только что отшумевшим ленинским юбилеем — они помогли мне тиснуть в
«Ленинградской правде» рецензию на концерт, которым музыканты отметили в зале Капеллы 75-летие со дня рождения Пауля Хиндемита. Творчество выдающегося мастера ХХ века у нас нередко проходило «по ведомству» модернизма (термин этот был жупелом в руках правоверных марксистов). Рецензия, названная с вызовом «Человеческая музыка» (так именуется одна из частей симфонии Хиндемита «Гармония мира»), посвящалась исполнению (впервые после долгого перерыва) фортепианной сюиты «1922» и ленинградской премьере вокального цикла «Житие Марии» на стихи Райнера Марии Рильке. Не забудьте, что в это самое время «Всенощная» Сергея Рахманинова (даже укрытая под «ником» соч. 37) еще не звучала в наших концертных залах. Хиндемиту повезло — его вокальный цикл на евангельский сюжет пелся Лидией Давыдовой по-немецки (партия фортепиано — Александр Бахчиев).
Елена Владиславовна пользовалась уважением в писательских кругах. Ее интервью и беседы с Даниилом Граниным, с редактором «Звезды» Яковом Гординым, другими литераторами, ее регулярные обозрения свежих номеров ленинградских (петербургских) литературных журналов читались с интересом, выдавали острый и наблюдательный ум, неангажированность в оценках, любовь к профессии — не столь часто сохраняемую средь суеты сует, под грузом ежедневных редакционных обязанностей.
А мы — скажу о нашем тесном кружке авторов-музыкантов (и критиков, и композиторов, с которыми Елена Владиславовна часто беседовала на страницах газеты) — были влюблены в Лену, дорожили ее вниманием к современной музыке. Она писала и о Шостаковиче, и о его конгениальном истолкователе Евгении Мравинском, и о композиторах — сверстниках наших — Сергее Слонимском, Борисе Тищенко, Юрии Фалике… Ее статьи и интервью — образец блистательной музыкальной журналистики, обращенной, конечно же, к широкому читателю, но одновременно так много значившей для музыкантов-профессионалов перед лицом все возрастающего засилья шоу-бизнеса, во времена коммерциализации культуры.
Вот ее интервью «От души к душе» с Александрой Михайловной Вавилиной, спутницей жизни Евгения Александровича Мравинского… Вот ее беседа с Борисом Ивановичем Тищенко, озаглавленная «Боль о человеке»…
Я вспоминаю, как по заданию Елены Владиславовны делал для «Ленинградской правды» обзор писем, приходивших в редакции стенных газет Большого и Малого залов, анкет, распространявшихся дирекцией филармонии среди слушателей. «Хотим дружить с вами. Привет от мальчиков из СПТУ-8 города Ломоносова» — сегодня бы дождаться такого письма! Газосварщик
А. Иванов сообщает, что после концертов в филармонии сам стал музыкантом самодеятельного оркестра. Письмо же библиотекаря Риммы Шерсковой хочется привести почти полностью: «Я очень люблю музыку. А этим летом меня ожидает большая радость — я выхожу замуж. Мой жених рабочий. Мне хочется помочь ему постичь мир прекрасного… Прошу оставить мне два абонемента».
В этих письмах — «святая к музыке любовь», как поется в популярной песне. Именно таким благодарным слушателем, истым филармонистом была и сама Елена Владиславовна Холшевникова, «прекрасная Елена» из незабываемых лет нашей молодости.
Иосиф РАЙСКИН
Источник:  http://www.nstar-spb.ru
Короткая ссылка на новость: http://www.nstar-spb.ru/~Fx7OD